Книга Багряный рассвет, страница 142 – Элеонора Гильм

— Иди, Ромаха. Добрых тебе снов.

Тем вечером Сусанна пела колыбельную деткам своим, словно стали они малыми, скребла миски и горшки. Не плакала, только глядела сухими глазами на лик апостола Петра.

Муж мертв.

Как камни тонут, так он ушел на дно – озерное, илистое, чужое.

Не воскреснет он.

Не вернется к любимой семье.

Ей, дочери Степана Строганова, вдове Петра Страхолюда, надо жить дальше: растить детей, вести хозяйство, каждое утро встречать солнце и просить Богородицу о заступничестве.

И верить: счастье однажды вернется в ее дом.

Здесь, в глубокой яме, холод был особенным, пробирающим до самых костей, невыносимым – словно в аду, на самом его дне. Стены темницы были сложены из камня и песка, полом служили те же камни, присыпанные снегом. Белая овечья шкура, изъеденная жуками, служила единственной его защитой от холода. Узник часто сбрасывал ее, вставал на колени и обращался к небу, что виднелось через решетку. Чужое, равнодушное, оно давило. Даже свет, проникавший сюда, казался серым и убогим, лишенный целительного сияния, присущего лучам сибирского светила.

Заскрипела решетка. Света в яме стало больше, и узник сощурился.

Раздались резкие выкрики – кажется, они содержали что-то оскорбительное. Смысла их постичь не мог. Оставался невозмутим и тем раздражал своих яростных стражей.

Единственное, что пока было ему доступно – молитва, спокойствие и желание выжить.

Веревка с небольшим свертком медленно опускалась в яму, иногда подпрыгивая, будто стражники забавлялись там, наверху, и дергали ее. Узник выпрямился и стал ждать. Его кормили лишь раз в три-четыре дня – точно знать не мог, потерявши счет дням и седмицам. Утроба – глупая, ненасытная – требовала пищи, как ее ни увещевал.

Сверток почти добрался до него. Узник протянул руку, поморщился – дыра в груди, с трудом затянувшаяся в холоде и сырости, все же давала о себе знать. Сверток дернулся, узник, не соизмеривши силы свои, упал.

Наверху раздался дружный хохот. Кто-то окрикнул стражников, и в голосе том была сила, узник угадал пару слов – «эт» и «тоткын». Подобие улыбки скользнуло по его лицу.

«Псы, не уморите пленника».

Кому-то он нужен живым.

Потешившись, стражники наконец опустили сверток. Узник жадно развязал его, забрал пищу и отпустил веревку. Она, словно живая, резво скользнула вверх, и его окутал мимолетный приступ зависти – ему бы так!

Лепешка, твердая, словно камни под ногами, тут же исчезла в его утробе. Драгоценная похлебка вытекла из кувшина, намочила холщовый сверток, просочилась сквозь камни и быстро обратилась в лед.

— Лучше сдохнуть! – пробормотал он, с трудом подавив желание слизнуть теплую водицу с камней. Позже отыскал несколько сытных льдинок и сгрыз их вперемешку со снегом, постанывая от удовольствия.

Поблагодарив Господа за пищу позже, чем следовало, узник свернулся под овчиной, пытаясь согреться. В горле его застряли крошки. Руки и ноги были холодны, словно у мертвеца.

Ежели узник заснет, будет ему послано утешение. Увидит синие всполохи – глаза той, что ждет. И вспомнит, для чего ему надобно выжить в аду.

— Надеющийся на Господа будет безопасен^[116], – прошептал он, пошевелил пальцами, что наконец стали отогреваться под овчиной.

Продолжение следует. Послесловие

Роман «Багряный рассвет» показывает жизнь казаков, их семей, да не только русского, но и татарского, остяцкого происхождения. На мой взгляд, это важная тема: в смешении культур тех, кто пришел в Сибирь, и тех, кто здесь жил, родился особый мир. Многоязычный, вобравший все самое полезное и любопытное: яства и слова, элементы убранства, одежды и вооружения. Между русскими, выходцами с вольного Дона, немцами (так звали всех европейцев) и местными народами не было и в помине какого-то «занавеса», четкой черты, что разделяла бы их. И это в эпоху национального и религиозного предубеждения, процветавшего на Западе!