Книга Не своя кровь, страница 4 – Лионель

Мы уезжали от особняка на его же машине с водителем. Алиска, уставшая от впечатлений, дремала у меня на руках.

— Мама, а он злой? — прошептала она, уже почти во сне.

— Он… сложный, — ответила я, глядя в темнеющее окно. — Но он поможет.

Она кивнула, удовлетворённая, и уснула.

Я же не могла уснуть. Я только что подписала новый договор. Не на бумаге, но на деле. Я впустила волка в нашу с ней жизнь. Ради её спасения.

Но, глядя на спокойное лицо дочери, я задавала себе единственный вопрос: что страшнее — болезнь, которая убивает тело, или внимание Матвея Воронова,которое может убить душу?

А особняк на холме, освещённый now ровными, как по линейке, огнями, смотрел нам вслед. В одном из окон верхнего этажа, в кабинете, горел свет. И силуэт у окна наблюдал, как мы уезжаем.

Игра началась. И в этот раз пешкой была моя дочь. А я была всего лишь тенью, которая пыталась закрыть её от холодного света его внимания.

Соглашение, которое доставили на следующее утро в скромный номер нашей гостиницы, было толщиной с небольшой роман. Юрист Матвея, новый, молодой и такой же безупречно-безликий, как интерьер особняка, терпеливо ждал, пока я буду листать страницы.

— Основные пункты, госпожа Смирнова, — он подчеркнул мою новую фамилию, как бы напоминая о её искусственности. — Господин Воронов берёт на себя все финансовые обязательства по лечению и реабилитации Алисы Смирновой до её полного выздоровления или достижения возраста восемнадцати лет, в зависимости от того, что наступит позже. Единственное условие — его право на личное общение с ребёнком не реже двух раз в месяц, с вашим предварительным согласованием времени и места. Все встречи могут быть отменены вами в случае болезни ребёнка или по иным уважительным причинам, которые вы обязуетесь документально подтвердить.

Я искала подвох. Фразу, которая отдавала бы ему опеку, право голоса в медицинских решениях, что-то ещё. Но текст был кристально чист и, казалось, защищал Алиску. И меня. Он просто хотел видеться. Наблюдать.

— Что подразумевается под «личным общением»? — спросила я, не отрываясь от строк о «нейтральных, детско-ориентированных локациях».

— Прогулки, посещение культурных мероприятий, соответствующих возрасту, возможно, совместные трапезы, — ответил юрист. — Господин Воронов подчеркивает: никакого давления, никакого противодействия вашим методам воспитания. Чистое… знакомство.

Это слово «знакомство» прозвучало зловеще.

— И если я откажусь от какой-то встречи без «документального подтверждения»? — проверила я границы.

— Тогда господин Воронов оставляет за собой право приостановить финансирование до выяснения обстоятельств, — юрист сказал это вежливо, но твёрдо. — Это стандартная мера предосторожности для защиты интересов спонсора.

Спонсора. Не отца. Сделка. Чистая, холодная, деловая сделка.

Я подписала. Каждая закорючка была похожа на гвоздь в крышку гроба моей независимости. Но глядя на Алиску, которая с интересом разглядывала яркие картинки в брошюре о Швейцарии, я знала — выбора нет.

Обследование в его частной клинике было похоже на посещение инопланетного корабля. Всё блестело, было тихо и стерильно. Персонал обращался с нами с подобострастной учтивостью, которуюя видел только у слуг в его доме. Доктор Вернер, который должен был вести нас в Цюрихе, прилетел лично. Он был обаятельным пожилым немцем, но его глаза, когда он разговаривал со мной, смотрели куда-то за моё плечо, как будто он получал инструкции от невидимого суфлёра. Суфлёра по имени Воронов.