Книга Кухарка из Кастамара, страница 344 – Фернандо Х. Муньес

Дон Мелькиадес сунул ногу в дверь, а потом резко распахнул ее и вошел в спальню. Она подняла в ужасе палец вверх и сказала, что не допустит никакого принуждения с его стороны и что ей не о чем с ним говорить. Дон Мелькиадес аккуратно закрыл дверь и молча посмотрел на нее сияющим взглядом.

– Как только дону Диего станет известно, что вы силой проникли в эту комнату, вас тут же выгонят из Кастамара, – шептала донья Урсула, пока он твердым шагом приближался, а она отступала. – Считайте, все кончено, дон Мелькиадес, можете не сомневаться: завтра ваш последний день. Выйдите немедленно!

Он молча остановился в ожидании, когда она немного успокоится, потом сделал глубокий вдох, глядя на нее с детской нежностью и наивностью.

– Я вас люблю, – сказал он.

От этих слов у нее глаза чуть на лоб не вылезли, и она вздрогнула всем телом. Только она собралась ответить, как он подошел еще ближе. Урсула, почувствовав его близость, почему-то ничего не сказала и замерла, как идиотка, ожидая, что он перестанет так на нее смотреть, будто проникая прямо в ее израненную душу, пострадавшую от стольких ударов судьбы. Он сделал еще один шаг, она снова отступила, пока не уперлась в стену. Когда он был почти на расстоянии ладони от нее, Урсула повторила уже менее настойчиво, что желает, чтобы он немедленно ушел, и не потерпит произвола. И когда он протянул руку, чтобы коснуться ее губ, она от бессилия и нервного напряжения укусила его за кончики пальцев. Он тихо вскрикнул, но все равно не оказал сопротивления. Просто посмотрел на нее, терпя боль.

– Урсула, – сказал он. – Посмотрите на меня.

Она подняла глаза. Потом не выдержала и с головой окунулась в его взгляд, поняв, что больше нет нужды воевать с ним. Она ослабила челюсти и задрожала всем телом, словно тростник.

– Вы не должны были любить меня, – срывающимся голосом прошептала она. – Я вас ненавижу.

– Ну тогда сделайте так, чтобы завтра меня уволили, – тихо ответил он нежным голосом.

– Вы чурбан, идиот, жалкая посредственность, – сказала она, – и я вас всей душой презираю.

Тогда он с невероятной нежностью наклонился и осторожно поцеловал ее. Урсула отстранилась немного и дала ему пощечину. Дон Мелькиадес снова поцеловал ее с еще большей, если это возможно, нежностью, ее глаза наполнились слезами, и она снова ударила его по щеке. Дон Мелькиадес посмотрел на нее и снова прикоснулся губами к ее щекам, осушая вырвавшиеся от обиды слезы.

– Почему… почему вы это делаете? – спросила она, не в силах сдержаться.

– Потому что я уже давно вас люблю и никогда не перестану любить.

Она дала ему еще одну пощечину, а он, с силой схватив ее за талию, страстно поцеловал. Урсула почувствовала, как у нее по спине побежали мурашки, и впервые в жизни не испытала отвращения от прикосновения мужских губ. Она поняла, что в глубине души лелеяла скрытое желание, чтобы ее поцеловали из чувства любви – такого ненавистного и избитого, которое на нее всегда наводило скуку и которое делало ее такой же возмутительно слабой, как все люди.

6–7 ноября 1721 года

Пробираясь верхом по улице Леганитос между приезжими, горожанами и слугами, сновавшими туда-сюда со всякого рода вещами, Эрнальдо не мог перестать думать о том, чтобы его дочь была вне опасности. Все эти дни он провел в доме дона Энрике в ожидании его решения, как поступить с доньей Соль, и если бы не сообщение, полученное им от дона Диего, то он бы и дальше терял время в особняке, мрачном и печальном, как сам маркиз. Тот замкнулся в абсолютном молчании, страдая от уныния, которое, если так дальше будет продолжаться, довело бы его до смерти, и дону Диего не понадобилось бы всаживать ему пулю в голову. Кроме того, проблемой теперь стало другое. Эрнальдо оказался перед выбором между верностью дону Энрике и собственной дочери, а в этом поединке мог быть лишь один победитель. То, что письмо было отправлено на его имя, подтверждало, что его содержание полностью соответствует действительности.