Книга Кухарка из Кастамара, страница 342 – Фернандо Х. Муньес

Он посмотрел на нее остекленевшими глазами, будто своим ответом она причинила ему больше боли, чем за все годы их междоусобных войн. Урсула, оказавшись в самой ужасной тишине, какую ей когда-либо приходилось переживать, не знала, как поступить или что сказать. Он встал и твердым шагом подошел прямо к ней. Не сводя с нее глаз, он кивнул, и экономке показалось, что он понимает: его дурацкое признание в любви навсегда останется в том кабинете.

– Поймите, по крайней мере, что я должен услышать это из ваших уст, – ответил он. – После того как я открылся вам, обнажив свою душу, я считаю, что заслуживаю, чтобы вы хотя бы сказали мне в глаза, что не любите меня.

Урсула оцепенела. Она его не узнавала: смелость, с которой он отдался ей на растерзание, сбивала с толку.

– Раз вы просите, я скажу, – ответила она дрожащим больше, чем ей бы того хотелось, голосом. – Я вас не люблю и, конечно, не полюблю никогда. Более того, я бы не смогла полюбить вас, даже если бы вы были последним мужчиной на земле. На самом деле я испытываю к вам глубокое презрение, как я уже не единожды давала понять.

Дон Мелькиадес посмотрел на нее с невероятным мужеством, терпя ее жестокие слова, и она сжалась до предела внутри своего ледника, когда он сделал еще один шаг, глядя ей прямо в глаза. Она взмолилась, чтобы ее слова оказались достаточно сокрушительными, чтобы он никогда больше не говорил ничего подобного. «Тупица, – выругалась она про себя, – этого мужчину ничто не остановит». Тогда дон Мелькиадес попросил у нее прощения и сказал, что больше никогда не затронет эту тему, а потом повернулся и сообщил, что у них с доном Диего был разговор по поводу распределения обязанностей на кухне. Ее воинственность отступила, особенно после того, как он сказал, что они с господином решили, что кухня останется вотчиной доньи Урсулы. Она удалилась, почувствовав большое облегчение, будто все начало возвращаться в нормальное русло. Однако со временем что-то внутри нее менялось, доставляя ей беспокойство, будто тот факт, что дон Мелькиадес смирился с ее словами, а соответственно, и с провалом его нарушающего ход вещей признания в любви, оставил в ее душе чувство необъяснимой пустоты.

На следующее утро ощущение потери было настолько сильным, что она, не выдержав, устроила несколько случайных встреч с ним. Она ощущала, будто бы вся душа ее пробудилась к жизни, а этот мужчина был мощным магнитом, чье присутствие ей было необходимо. Она беспрестанно упрекала себя в этом глупом чувстве, но чем дальше, тем более сильным становилось это волнение, предупреждавшее ее, что молчание не принесет ей ничего, кроме несчастья, которое она и так постоянно испытывала, и лишит ее шанса на новую жизнь. Однако эти мысли сменялись другими, отрицавшими всякое влечение к нему. Тогда она принималась тихо ругать его и говорить, что он всего лишь сбил ее с толку своим неожиданным признанием. Наконец к концу предыдущего дня, когда дон Диего поспешно уехал, во время обеда она не могла удержаться от искушения мельком поглядывать на дона Мелькиадеса. На закате дня она не смогла подавить непреодолимое желание узнать, чем он занимается, тихо проскользнула за ним по коридорам Кастамара и стала подглядывать, как он разбирается с секретарем. Там, за дверью, ощущая себя в полной безопасности, она разглядывала его, пока не поймала себя на мысли, что смотрит на него по-другому. Она так увлеклась, прижавшись к стене, что дон Мелькиадес с секретарем чуть ее не застукали, как только вышли из комнатки. Она даже не была полностью уверена, что они ее не видели, пока не свернула за угол и не побежала вдоль галереи, словно юная девушка. Через два часа, делая вид, что все в порядке, дон Мелькиадес зашел к ней в кабинет, чтобы попросить ее проверить, достаточно ли хорошо начищено серебро его светлости, или стоит пройтись по нему щеткой. Разнервничавшись, она сказала, что серебро желательно мыть в горячей воде с солью, уксусом, лимоном и содой. И тут дон Мелькиадес без предупреждения подошел к ней и шепнул на ухо: