Книга Кухарка из Кастамара, страница 341 – Фернандо Х. Муньес

«Да он совсем рехнулся», – не переставала повторять себе Урсула. Она не находила объяснения тому, как он мог молча любить ее после всей той боли, что она ему причинила. Тогда, после его слов, она не выдержала нахлынувших на нее чувств и была вынуждена покинуть поле боя. Ее замешательство еще больше возросло, когда дон Мелькиадес вошел в комнату с пистолетом и спас ее от этого высокородного мерзавца. Урсула, не допускавшая ни малейшего мужского прикосновения, укрылась в его объятиях и позволила ему обхватить себя за талию. Непонятно, как так получилось, но она не могла не вспоминать постоянно уютное тепло его тела, которое ощутила, когда прильнула к нему. Впервые в жизни ее панцирь остался в стороне, а ему на смену пришло благостное ощущение спокойствия. Он не только спас их от этого зверя, но и сказал дону Энрике нечто такое, что тронуло ее до глубины души: «И будьте уверены, что, если бы вы причинили непоправимый вред любой из этих двух женщин, я лично пустил бы вам пулю в голову, ваше сиятельство. Хотя я вам не ровня и меня бы за это повесили». Он сохранил честь не только сеньориты Бельмонте, но и ее собственную, бросив вызов такому опасному аристократу, как маркиз. Урсула никогда прежде не чувствовала защиту со стороны мужчины, отсюда и ее удивление.

Дон Мелькиадес, которого она презирала все эти годы, превратился в титана, а сейчас, когда ее переполняли необъяснимые чувства по отношению к нему, – в самую большую опасность, с какой ей когда-либо приходилось сталкиваться. Казалось, что признанием в любви в разгар битвы он возродил свои давно забытые качества. И действительно, результаты его руководства Кастамаром ее поражали. Все стало как в те далекие времена, когда казалось, что дон Мелькиадес практически вездесущ. Ее мнение о нем изменилось радикально, как бы трудно ни было ей это принять. Сейчас в этом уверенном человеке она, сколько бы ни пыталась, видела не врага, а мужчину, который смотрел на нее с искренним желанием, с нежностью, перед которой она не могла устоять. Она вынуждена была признать, что ей не хватало опыта в этой неизведанной области и что порой она даже задумывалась о том, чтобы взять его за руку. Иногда она замечала, что он неотрывно смотрит на нее, отчего душа ее оттаивала, будто вся эта ледяная корка испарялась от его взгляда. Проблема заключалась в том, что она постепенно уступала происходящему. Рядом с ним она чувствовала, будто утешающий голос коварно нашептывает ей, что возможна другая жизнь, в которой она не будет в состоянии постоянной войны и никто не будет испытывать ее на прочность, а она смогла бы познать другие отношения, не основанные на победе или поражении. Но этот путь вызывал у нее такой сильный страх и ужас опять оказаться марионеткой, сломленной и растерзанной тряпичной куклой, что она снова и снова вынуждена была повторять себе, что это ловушка.

Так она провела несколько дней, разговаривая с ним исключительно о работе, пока наконец дон Мелькиадес не взял инициативу в свои руки и не позвал ее поговорить наедине. Войдя в его кабинет, Урсула почувствовала замешательство.

– Мы не можем так продолжать, донья Урсула, я прошу вас как-нибудь отреагировать на мое признание, – сказал он.

– Мне нечего вам сказать по этому поводу, – сухо ответила она. – Моим молчанием уже все сказано, дон Мелькиадес.