Книга Кухарка из Кастамара, страница 304 – Фернандо Х. Муньес

– Что вы сказали? – с большим усилием смогла произнести она.

– Вы меня прекрасно слышали, – повторил он уже спокойнее. – Не понимаю, как я мог тайно любить вас столько лет, когда вы такая, какая есть.

Она сглотнула и с ледяным недоумением на лице сразу же направилась к двери. Он проводил ее взглядом, пытаясь успокоить свое учащенное дыхание, и донья Урсула на мгновение остановилась на пороге. Потом она, полная сомнений, обернулась, словно не могла ни понять, ни принять то, что он ей сказал.

– Вы окончательно сошли с ума, дон Мелькиадес, – сказала она срывающимся на шепот голосом.

Он не ответил. Он смотрел ей вслед, понимая, что их спор, должно быть, уже дал повод для сплетен всей прислуге. Его мирный план потерпел полное поражение и только ухудшил ситуацию, уже и без того сложившуюся не лучшим образом. Он плюхнулся на стул, который немного заскрипел под ним, предупреждая, что уже старый, чтобы выдерживать его вес. И вот после десяти лет шантажа, унижений и презрения этот секрет поднялся из глубины его души и раскрылся в одной простой, полной страсти фразе, а с ней пришло и некоторое облегчение. Он озвучил свою мысль так внезапно, что даже сам не мог понять, почему он это сделал. Несомненно, потому что не хотел признаться в этом самому себе. Вместе с этим пришел и покой, когда он освободился от оков собственной совести и влияния доньи Урсулы.

Это признание переносило их спор в нейтральную зону, а их противостояние – в мертвую точку с непредсказуемыми последствиями. И несмотря на собственное волнение и на понимание того, что он вложил в руки своей соперницы мощное оружие, которым можно причинить еще больший вред его душе, он вынужден был признать, что получил наслаждение, когда увидел растерянность на ее лице от того, что она не знала, что сказать. «Естественно, – подумал он. – Я и сам не знаю». В этот момент, прокручивая в голове их разговор, он осознал, что не только прятал свои собственные чувства, но и заточил их в таких затерянных пещерах своей души, что даже не записал в свой «судовой» журнал.

27 октября 1721 года

Габриэль открыл глаза и почувствовал, что к нему вернулась малая доля его значительно истощившихся сил. Солнечный свет просачивался сквозь решетки клетки, ставшей его тюрьмой в последние дни. После похищения он очнулся голым, с черным льняным мешком на голове и прикованным к двум деревянным крестовинам, эшафоту, на котором с него сдирали лоскуты кожи. Когда его привезли в погреб или подвал – судя по сырости и холоду, – он, выкрикивая ругательства, попытался избавиться от колец, которые удерживали его на вертикальной дыбе. Вскоре он понял, что это бесполезно. Через два дня он мог лишь жаловаться мысленно. Он считал время по порке: с тех пор, как он попал сюда, его дважды в день истязали жесткой кожаной плетью по всей спине сверху донизу.

За все это время никто не сказал ему ни слова, только удары один за другим сыпались на него, пока не сломили его волю. После этих мучений, как только он слышал скрип открывающейся двери, то в ужасе мочился под себя, а его ругательства превращались в молитвы, чтобы это были не его мучители, а брат, который пришел спасти его. Но стоило ему услышать щелканье кнута, как он понимал, что его мольбы не были услышаны. После каждого избиения ему давали достаточно воды, чтобы он оставался в сознании, хлеб из стручковых и овощной бульон, до того горький, что казалось, будто он сварен из гнилой капусты. Из этого он сделал вывод, что этим людям он нужен живым, по крайней мере пока.