Книга Кухарка из Кастамара, страница 280 – Фернандо Х. Муньес

После этого признания она испытала еще большее потрясение. Его настолько простая манера выражать свои чувства взволновала ее, как будто она была глупой юной девушкой, распереживавшейся от благородной мысли о браке. «Держи себя в руках, – сказала она себе, – нужно успокоиться, пока это не стало заметно». Кроме того, речь дона Диего явно свидетельствовала, что, конечно, он совершил ошибку, согласившись на пари, но то, что он не защитил ее от развратных посягательств маркиза, было скорее его попыткой уберечь ее, чем гордыней, в которой он обвинял всех представителей своего класса.

– Вторая причина, – продолжил он, переведя дух, – состоит в том, что я не знал о бессовестном действии, которое совершил дон Энрике по отношению к вам, пока не прочитал об этом в вашей записке, которую вы так любезно оставили мне на прощание. Если бы я это знал, то можете быть абсолютно уверены, что я не оставил бы такое поведение без последствий и в таком случае для меня бы уже не имело значения мое нежелание показывать свои чувства при всех.

Клара, слушая его, все больше смущалась. Раньше она осуждала его, а теперь чувствовала все больше признательности за то, что дон Диего сделал ради нее. Сейчас она больше осознавала, что, покинув Кастамар и отправившись на ее поиски, он всем показал, что чувствует к ней, невзирая на приличия, соблюдения которых требовал его титул, и самое худшее из всего этого заключалось в том, что об этом знал теперь и маркиз. Она задалась вопросом, что заставило его позволить дону Энрике остаться в имении, особенно если он сомневался по поводу его намерений и даже предполагал, что тот мог быть виновником исчезновения дона Габриэля.

– Как бы то ни было, не защитить вас и, более того, вовлечь в это дурацкое пари было непростительной ошибкой, которой нет оправдания. Как вы верно сказали, любой порядочный кабальеро должен бы это знать. Следует добавить, что все присутствующие, и особенно дон Альфредо, который был инициатором этого пари, сообщили мне, что очень сожалеют о том, что случилось, и хотят, чтобы я от их имени попросил у вас прощения.

Она кивнула, не отводя взгляда, пока вновь не наступила тишина, прервать которую был уже ее черед. Пристально глядя в поразительные глаза дона Диего, которые, казалось, ничего не боятся, она с трудом заговорила. Во рту пересохло, а в животе все сжалось, отчего она немного откинулась на подушку.

– Ваша светлость, я… прежде всего должна поблагодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь, и одновременно снова попросить у вас прощения за то неуважение, что я проявила, когда повысила на вас голос в тот вечер. Было глупо с моей стороны не позволить вам все объяснить. Я уверена, что в таком случае ничего из этого бы не произошло, – спокойно сказала она. – Поэтому мне нечего вам прощать, ваша светлость. Ни у кого из слуг не могло быть лучшего господина.

– Вы не только… служанка, – возразил он. – По крайней мере для меня.

Так они и застыли, словно статуи в саду с переплетенными руками в густом облаке упоительной неловкости и спокойствия. На какое-то мгновение им даже показалось, что они часть гравюры Хосе Гарсии Идальго, умершего незадолго до этого придворного художника, чьей кисти принадлежала и часть фамильных портретов Кастамаров. Глядя на безмятежное лицо дона Диего, она снова оказывалась на светских приемах начала века, когда танцевала менуэт в салонах дона Хосе Антонио, очаровательного графа де Моры, вспоминала о светских манерах при дворе и о той беззаботности в отношении завтрашнего дня, о которой давно забыла, сталкиваясь с постоянной необходимостью бороться за жизнь. Однако ей нужно было сохранять благоразумие, поскольку, хоть герцог и сказал, что испытывает к ней глубокие чувства, стоило ей раскрыть ему свое сердце, как обратного пути не будет. Она понимала, что все это мгновение тишины они не сводили друг с друга глаз.