Книга Кухарка из Кастамара, страница 261 – Фернандо Х. Муньес

– Глянь-ка, Левша, раньше ты был просто некрасивым, а теперь негр сделал тебя страшным, – сказала фигура далеким хриплым голосом.

«Левша», – повторил про себя Габриэль и изо всех сил постарался не забыть эту кличку на случай, если потеряет сознание. Он догадался, что первая банда была не одна и кто-то нанял две вооруженные группы. Если бы первая не справилась, то для верности была вторая. Заказчики нападения не поскупились. Пока похитители затаскивали его почти неподвижное тело в повозку, переговариваясь искаженными голосами, он различил в темноте конюшни притаившуюся фигуру. Прежде чем повозка отъехала и он окончательно потерял сознание, Габриэль сосредоточил взгляд, чтобы удостовериться, что среди тюков с соломой, скрытые от взора его похитителей, нервно поблескивали два глаза свидетеля его похищения, спрятавшегося в надежном укрытии. Он тут же узнал ее по рыжим волосам и улыбнулся, подумав, что сейчас его судьба зависит от трусости или смелости этой шлюшки по кличке Лисица.

21 октября 1721 года

Спустя две ночи после своего возвращения воскресным утром Диего все еще чувствовал, что сеньорита Бельмонте ускользает из его рук. Несмотря на то что утром у нее спала температура и пульс стал более стабильным, доктор Эваристо не возлагал больших надежд на ее выздоровление. Диего проводил рядом с ней все время, изредка выходя из спальни и беспокоясь в равной мере за нее и за брата.

Со времени отъезда Габриэля в Эль-Эскориал от него не было вестей. В результате утром за завтраком Альфредо даже вызвался поехать за ним туда. Матушка и дон Энрике не переставали сплетничать по поводу сложившейся ситуации, как два любопытных призрака, которые не понимают, что значит, когда у тебя сердце не на месте. Матушка со временем стала проявлять все больше беспокойства о состоянии сеньориты Бельмонте и, поскольку ничего не могла сделать для своего второго сына, по крайней мере интересовалась ее самочувствием. «Она всегда была такой, – подумал Диего накануне. – Женщиной, не терпящей перемен, но с золотым сердцем».

У нее год ушел на споры с мужем, прежде чем она смогла принять Габриэля. В конце концов то, чего не смогла добиться супружеская любовь, сделал сам Габриэль, когда бросился к ее юбке и назвал ее матушкой. С сеньоритой Бельмонте начинало происходить то же самое, и он это знал.

Альфредо, Франсиско и матушка, которые тогда поддержали это глупое пари с доном Энрике, по-видимому, начали чувствовать свою вину в произошедшем. Кроме того, герцогиня расспрашивала Симона Касону и сеньора Элькису про Клару Бельмонте.

После первой ночи, видя, что та может умереть, матушка взяла инициативу в свои руки и сказала доктору Эваристо, что он должен оставаться в имении днем и ночью: «Сделайте все возможное, чтобы спасти ее. Мы будем вам благодарны». Это вовсе не означало, что она бы одобрила, если бы сын решил просить руки собственной кухарки. На самом деле он прекрасно понимал, что при любом удобном случае она сделает все возможное, чтобы этого избежать, и не мог не признать, что мотивов у нее было предостаточно. Они оба осознавали, что мадридская аристократия всегда будет видеть в ней кухарку, которой она когда-то была.

По иронии судьбы, если предположить, что он в свое время женился бы на ней как на дочери врача, то двор воспринял бы этот брак как в высшей степени выгодный для семьи Бельмонте, но в конце концов принял бы ее как герцогиню. Со временем ближайшие друзья, узнав о ее увлечении приготовлением пищи, восприняли бы это как причуду, как неизбежное наследие сословия, из которого она происходила. Но теперь, поскольку она успела поработать кухаркой в имении, этот возможный брак превратился бы из выгодного в скандальный и, конечно же, оказался бы для них социальным самоубийством. Никакой представитель знати, а особенно из грандов, не захотел бы иметь дело с герцогиней, стоявшей в прошлом у печи, и уж тем более причислять ее к своим друзьям. Несмотря на это, он, знавший, что значит любить всей душой и какую радость это принесет, не мог лишить себя возможности снова стать счастливым. Поэтому у него не дрогнула бы рука, даже если бы весь высший свет этого не принял.