Книга Кухарка из Кастамара, страница 257 – Фернандо Х. Муньес

– Мне бы хотелось дождаться твоего сына, чтобы объяснить причину, по которой я тебя вызвал, сестрица, – сказал он, и она кивнула в ответ.

Ему хватило терпения молчать, пока бедная Анхелес сидела, держа руки на коленях, и нервно перебирала пальцами, представляя себе возникшие проблемы. Когда Роберто вошел и увидел, что в кабинете его ждет взволнованная мать, то еще ниже опустил голову от стыда. Мелькиадес встал и до того, как сестра успела произнести хоть слово, попросил племянника закрыть дверь. Тогда он со всем спокойствием, на которое только был способен, признался ей во всем, что совершил во время войны: в своем предательстве сеньора де Кастамара. Анхелес смотрела на него округлившимися глазами, отказываясь поверить в услышанное, а ее глаза наполнились паникой при мысли о том, что скоро не найдется никого, кто приютит их или даст работу. Из всех реакций, которые он мог себе представить, поведение сестры оказалось таким, как он всегда и предполагал. Вот поэтому он никогда и не обременял ее этим страданием, поскольку именно он совершил преступление против чести, а она ни в коем случае не заслуживала никакой боли.

– Брат, не волнуйся, будь что будет – мы семья и никогда тебя не бросим. Мы с сыном…

– Анхелес, успокойся, успокойся. Его светлость все знает и уже простил меня, – объяснил он, чтобы успокоить ее тревогу.

– Слава богу. Твой господин святой. – Она перекрестилась и обняла его, дрожа всем телом.

– Сестра, ты себе не представляешь, насколько я благодарен твоей поддержке. И не потому, что не был уверен в ней заранее, а потому, что хотел бы, чтобы Роберто услышал это из твоих уст.

Когда он произнес это, Анхелес посмотрела на него и дрожащим голосом спросила сына, что тот сделал. Мелькиадес удалился, сказав, что лучше им будет поговорить об этом наедине.

Как только Мелькиадес вышел за дверь, у него возникло ощущение, что после состоявшегося разговора с сестрой начинает рубцеваться рана – настолько глубокая, что он сомневался, может ли вообще что-нибудь ее залечить. Однако сострадание, проявленное его светлостью к нему, смягчило угрызения совести, которыми он себя наказывал все эти годы. Единственное, чего он желал сейчас, так это чтобы Господь в своей бесконечной мудрости спас жизнь сеньорите Бельмонте, потому что был уверен, что так он спасет и жизнь его светлости. Он говорил себе, что если дон Диего проявил неслыханную способность прощать, то Всевышний, возможно, проявит сострадание к Кларе Бельмонте и ее измученной душе. Поэтому, приказав разместить сестру, он попросил сеньора Очандо отвезти его в часовню, поскольку хотел изо всех сил помолиться за нее.

Тот же день, 20 октября 1721 года

Габриэль направлялся посреди ночи с кошелем, полным эскудо, в пригород Лавапьес. Из седла он видел потаскух, удовлетворявших клиентов в темных переулках; злобных сутенеров, стороживших своих проституток; напыщенных бандитов, которые с заправским видом властителей бедноты прогуливались, выпятив грудь; пьяных проныр, находивших удовольствие среди пустых бутылок из-под разбавленного вина; бесстыжих и пропащих бродяг, влачивших свое существование на этой земле, прося милостыню и воруя еду из торговых палаток на площади Пласа-де-ла-Себада.

Буря стихла, но погода все еще была неспокойной, как и состояние его души, поскольку за все время поездки из Эль-Эскориала в Мадрид ему так и не удалось убедить себя в правильности решения отравиться в «Эль Сагуан». Однако он ехал в полном вооружении и начеку. Несмотря на то, что он следил за каждым движением вокруг, из головы у него не выходила сеньорита Амелия. Он снова и снова вспоминал выражение ее лица, когда она рассказывала ему, как сложно ей было справиться с последствиями принятых решений.