Книга Кухарка из Кастамара, страница 227 – Фернандо Х. Муньес

Мелькиадес сел в ожидании, когда его позовут принимать ванну по приказу его светлости, и только тогда, на мгновение прервав свои размышления о вредных привычках герцога, он вдруг в полной мере осознал, что его простили, и начал всхлипывать, не в силах сдержаться.

Через час, уже вымытый и выбритый сеньором Эдуардо Торресом, цирюльником его светлости, Мелькиадес пришел в столовую для прислуги в сопровождении одного из камердинеров. У дверей его уже ждал дон Диего, заложив руки за спину и благожелательно улыбаясь. Он поздоровался с герцогом кивком головы, и его светлость кивнул в ответ, подтверждая, что за дверью собрались начальники всех служб дома и некоторые другие важные представители прислуги. Герцог их всех собрал, чтобы убедиться, что, как у дворецкого, у дона Мелькиадеса снова будет особый вес среди прислуги, соответствующий его положению.

Они вошли с некоторой долей торжественности, и он уверенно шел за его светлостью. Едва войдя, он обменялся парой взглядов с Кларой Бельмонте, которая издалека ему улыбнулась. Какое-то время его не покидало ощущение, что в ее улыбке скрывается глубокая грусть. Сеньор Касона тоже слегка ему улыбнулся и поприветствовал кивком. Несомненно, он был в числе тех, кто замолвил словечко за него перед герцогом. Он также увидел своего племянника – тот отвел взгляд. От сеньора Касоны он узнал о предательстве юноши, не вставшего на его защиту перед его светлостью. Говорили, что он даже отрекся от него перед всей прислугой. Дворецкий его не винил, потому что даже сам не мог себя простить. Он подумал, что, когда наступит подходящий момент, поговорит с ним наедине, чтобы начать долгий путь к примирению.

– Сожалею, что приходится отрывать вас от работы, особенно в такой важный день, как сегодня, во второй день празднований, – в качестве вступления сказал герцог. – Но очень важно, чтобы вы услышали то, что я собираюсь вам всем сегодня сообщить: сеньор Элькиса восстановлен в должности дворецкого со всеми ранее возложенными на него обязанностями. Если кто-нибудь из вас подумал про него что-нибудь плохое или не защитил его должным образом… – Одного взгляда господина в сторону его племянника хватило, чтобы Роберто тут же опустил голову. – …если кто-нибудь из вас подумал, что за поступки по совести во время войны он понесет от меня наказание, то этот человек ошибся, и если кто-то поставит под сомнение авторитет сеньора Элькисы по той или иной причине, то будьте уверены, что такой человек не сможет продолжать работать в Кастамаре.

После его категоричного заявления в комнате повисла тишина, сопровождаемая осторожными взглядами прислуги. Его светлость, напротив, серьезно, с каким-то тайным смыслом посмотрел на Клару Бельмонте, которая опустила взгляд. Эта ее реакция, будто она не хотела идти на контакт даже с доном Диего, вызывала подозрение, что между ними произошло что-то неприятное.

– Благодарю вас за терпение, можете возвращаться к своей работе, которую вы выполняете с таким усердием.

Мелькиадес поднял глаза на донью Урсулу и не смог скрыть легкой победной улыбки при виде ее пепельного цвета лица и поверженного взгляда. Все это время глубокое огорчение и раскаяние не позволяли ему задуматься над тем, что его возвращение в Кастамар будет означать поражение экономки и конец ее самовластия. Сейчас, когда бразды правления прислугой снова были в его руках, эта женщина, не знавшая других отношений, кроме обусловленных властью, окажется подчиненной его воле. Он всегда хотел, чтобы донья Урсула вела себя по-другому, чтобы стала его правой рукой в качестве ключницы, женщиной, к которой он смог бы относиться с доверием и, возможно, даже – что уж тут скрывать – с нежностью. Но если в первые годы она и пробудила в нем нечто подобное, в дальнейшем она лично позаботилась о том, чтобы это чувство кануло в небытие, превратившись в скверный анекдот. Донья Урсула уверенно выдержала его взгляд, молча давая понять, что не сложила оружие и продолжит бороться за господство на каждом углу, в заполненных коврами залах, на пустых чердаках. Кастамар для нее был безмолвным полем битвы, как карты Европы для великих держав. Для дворецкого это не имело никакого значения, он лишь посмотрел на нее, демонстрируя, что среди слуг нет авторитета большего, чем его собственный.