Книга Кухарка из Кастамара, страница 196 – Фернандо Х. Муньес

Габриэль понял по выражению ее лица, что она чувствовала себя загнанной в угол. Он смотрел на нее, пытаясь разглядеть эту внутреннюю борьбу между тем, чтобы рассказать правду и смириться с катастрофическими последствиями, и тем, чтобы продолжать молчать. Он почувствовал в ней слабину, будто бы ее губы могли озвучить правду и произнести имя дона Энрике де Арконы. Руководствуясь больше необходимостью получить ответ, чем правилами приличия, он надавил сильнее, пока она постоянно повторяла одно только «я».

– Сеньорита Кастро, кому было нужно, чтобы я нашел вас и привез в Кастамар? Маркизу? Может быть, он решил наказать вас за то, что вы не захотели стать его женой? Поверьте, здесь ваши жизнь и честь в безопасности.

Она побледнела и в ужасе задрожала, как будто снова переживала то нападение. Потом посмотрела на него, не в силах произнести больше ни слова, и, охваченная страхом, инстинктивно схватила его за руку. Стыдливо отведя взгляд, в оцепенении от ужаса, она лишь произнесла несколько лживых слов:

– Я… не… не… не знаю.

Габриэль сжал ее руку и почувствовал, что больше не может продолжать этот разговор, рискуя превратиться в скверного хозяина. Он оставался с ней, пока она не перестала дрожать и не закрыла глаза, погружаясь в глубокий сон. Но и после этого он не пошевелился, понимая, что его присутствие уменьшает переполнявшую ее панику. Так он просидел рядом некоторое время, гладя ее темные волосы. И когда он уже был готов выпустить ее руку, она сжала ее и, неосознанно поднеся к губам, поцеловала его пальцы.

28 января 1721 года

Левша приподнялся на тюфяке и, полюбовавшись изгибами тела Хасинты, подумал, что человеческая жизнь лишь бег с препятствиями, обусловленный желанием выжить. Связь с этой шлюшкой, загнанной жизнью в угол, была единственным его проявлением чувств к другому человеческому существу. Она, чувствуя к нему необъяснимую симпатию, оказывала ему интимные услуги за гораздо меньшие деньги, чем обычно брала с других клиентов. В глубине души он ее хоть и пользовал и даже испытывал к ней какие-то чувства, но презирал за то, что она была женщиной, проституткой и дурой.

Он позвал ее по имени, чтобы она повернулась и показала ему груди. Хасинта, улыбаясь наполовину беззубым ртом, обернулась и, схватив свои упругие груди, сжала их и потерла друг о дружку. Он засмеялся. Хасинте нравилось развлекать его. Через некоторое время он уставал от нее и приказывал предупредить Лисицу, кухарку Себа, чтобы подготовила ему стол и тарелку еды. Нельзя было полностью отказаться от женщин из-за естественных потребностей, но большую часть времени они были для него обузой. Хасинта в этом смысле была удобной: он платил ей вполовину меньше, чем любой другой шлюхе, она не задавала вопросов, как навязчивые жены, и иногда снабжала его работой, как, например, в случае с доньей Альбой. Тогда Хасинта, будучи еще уличной проституткой, наткнулась на парня, который расспрашивал про конюхов, нанятых в последнее время в поместье Кастамар. Она уже, должно быть, слышала, что его взяли в этот дом, и, почувствовав, что запахло деньгами, ответила, что, может, и знает кого. Парень отвел ее в переулок. Там какой-то франт из секретарей расспросил ее, сидя в ландо. Хасинта ничего о нем не сказала. Она лишь ответила, что, возможно, знает кого-то из конюхов Кастамара. Той же ночью, пока он ужинал, эта ушлая шлюшка, которая, как любая женщина, была очень хитрой, сказала ему: