Книга Кухарка из Кастамара, страница 176 – Фернандо Х. Муньес

Она держалась за руку дона Габриэля, как жертва кораблекрушения цепляется за спасательную шлюпку как за последнюю возможность выжить в разгар бури, а он мило ей улыбался, чтобы успокоить. Она спокойно проспала все время, кроме тех моментов, когда вдруг начинала ворочаться, встревоженная периодически возникающим образом крупного мужчины, который навсегда лишил ее красоты.

Проснулась она уже в полдень. Дон Габриэль уснул рядом с ней, не выпуская ее руки. Амелия взглянула на него и сказала себе, что черты его лица, более тонкие, чем у обычных представителей его расы, сильный подбородок, глубоко посаженные глаза, короткие волнистые волосы и четко очерченные губы придавали ему изысканную красоту. В дверь постучали, и дон Габриэль мгновенно открыл глаза, встретившись с ней взглядом. Она почувствовала смущение, как если бы смотрела на кабальеро, и резко убрала руку.

– Простите, что я заснул, – сказал он, поднимаясь.

Она почувствовала себя глупо из-за того, что так получилось. Уйдя в себя, она рассматривала его лицо, которое неожиданно показалось ей красивым, а когда испуганно отдернула руку, то этим показала ему свое неприятие. Она повела себя несправедливо с человеком, который меньше всего этого заслуживал, и, когда он разрешил войти и ей принесли консоме из птицы, цельнозерновой хлеб и кусочек жареного голубя, ей захотелось попросить его не уходить, чтобы она могла извиниться.

Она молилась, чтобы горничная ушла как можно скорее, потому что все еще не могла при всех попросить его остаться. Ей в любом случае хотелось, чтобы никого не было и среди прислуги не пошли слухи, что Амелия Кастро просила негра побыть с ней. Она так ничего и не сказала, он попрощался как кабальеро, как этого требовало его воспитание, и она погрузилась в свои беспокойные мысли. После еды она снова легла отдохнуть, страстно желая, чтобы день закончился и дон Габриэль вернулся, а она могла принести ему свои извинения. К сожалению, этого не произошло. Перед сном она набралась мужества, чтобы, глядя на огонь в камине, не провалиться в кошмарные воспоминания о темноте, в которой оказался ее экипаж, и о тех ударах, что сыпались с неба в ту ночь, напоминание о которой навсегда осталось в ее жизни и на ее лице.

23 января 1721 года

С последнего столкновения с доньей Урсулой прошло два дня, когда Мелькиадес наконец решился. Экономка выслеживала его, как коршун, чтобы понять, ограничится ли его неповиновение на глазах у всей прислуги только этим, или, наоборот, станет началом изменений в Кастамаре. После внутренней борьбы с прошлым, тяжелым грузом лежавшим на его плечах, он отважился положить конец этому в высшей степени позорному существованию. Самым интересным во всем этом оказалось то, что, когда он принял это решение, в нем произошло изменение, которое позволило ему теперь высоко держать голову, когда он шел в салон, где герцог снова, как раньше, стал играть на клавесине.

Конечно, Мелькиадес уже много лет раскаивался в содеянном, особенно в том, что предал такого заслуживающего уважения человека, как дон Диего. Он много раз оправдывал себя тем, что тогда шла война. Однако с годами его поступок превратился в мраморную плиту на его совести, гораздо более тяжелую, чем тот шантаж, которому его подвергла донья Урсула. Он стыдился не того, что сражался в интересах Каталонии, а того, что это произошло за счет обмана своего господина. Ему нужно было покинуть Кастамар и присоединиться к борьбе. Но он никогда не отличался воинственностью, а преданность теперешнему монарху в любом случае не могла сравниться с той, что он испытывал к дону Диего. Поэтому сейчас, когда он решился открыть свой секрет герцогу, его измученная и ненавидящая эту боль душа испытала некоторое облегчение, будто, вновь обретя достоинство, присущее всем в роду Элькиса, он в какой-то мере восстановил непосредственный контроль над собственной жизнью. Ему уже было неважно, побежит ли кто-то из шпионов доньи Урсулы доложить ей об этом. Ее господство в Кастамаре теперь тоже было делом времени, поскольку после его изгнания появится новый дворецкий, шантажировать которого она не сможет. С мокрым от пота лицом Мелькиадес прошел галерею, по которой разносились звуки музыкального инструмента. Он подошел к двери, подождал, пока герцог закончит музицировать, и только после этого попросил позволения войти. Получив от герцога разрешение, он не заставил себя ждать.