Книга Кухарка из Кастамара, страница 140 – Фернандо Х. Муньес

– И в чем мог бы быть его интерес? Зачем это ему? – спросил Диего.

– Не знаю, но просто хочу тебя предупредить. Разве ты не заметил, как он пытался тебя разозлить на каждом шагу? А этот разговор между ним и сеньоритой Амелией в одном из салонов, которому я помешал…

– Габриэль, в Кастамаре дон Энрике вел себя как любой представитель знати. Он не сказал ничего более жесткого или неприятного, чем любой другой, эти мысли разделяют все представители высшего общества, включая нашу матушку. Только нам с тобой, благодаря полученному от отца воспитанию, они кажутся неуместными. Видеть в этих колкостях тайные намерения – чистый домысел.

– Не настолько, если ты герцог Кастамарский.

– На данный момент лучше продолжать следить за ними и не предпринимать ничего, что могло бы нас скомпрометировать.

Габриэль поерзал на стуле, слегка расстроенный его словами, и поцокал языком.

– Позволь мне вытянуть информацию из лакея дона Энрике, – настаивал он, – некоего Эрнальдо де ла Марки.

– Нет, – отрезал Диего. – Возможно, дон Энрике и строит хитрые планы относительно нас, но у нас нет ни доказательств, ни четких признаков того, что таковые существуют. Мы не знаем точно, он ли выплатил долги сеньориты Кастро, а если и так, то не знаем почему. Мы даже не уверены, что он замышляет что-то именно против нас, что бы нам ни говорила интуиция. Этих подозрений недостаточно, чтобы выступить против представителя знати.

Они закончили обед на кисло-сладкой ноте, сменив тему на Франсиско и его любовные похождения, а потом на то, какой эффект произвела еда, подаваемая во время празднований, на придворных. Брат сообщил ему, что снова уедет, как только будет готов экипаж. Диего не возражал. Он знал, что, если Габриэлю приходила в голову какая-нибудь идея, ничто не могло его остановить, а сейчас, после его запрета на активные действия, тому нужно было находиться в Мадриде, поближе к возможным новостям.

Спустя два часа брат направлялся в сторону столицы, а он остался один, размышляя над их разговором. Глядя, как лошадь Габриэля галопом исчезает в тополиной роще, сам не зная почему, герцог вспомнил вкус телячьего языка – мягкий, словно простокваша. Он улыбнулся от мысли о том, что еда сеньориты Бельмонте обладает способностью уносить из его головы все проблемы. Однако неожиданно у него возникло подозрение, что что-то тут не сходится. Мысли у него путались, и он не мог понять, только ли еда его кухарки уносит его невзгоды, или же это делает воспоминание о ее полных решимости глазах цвета корицы.

20 января 1721 года

Энрике смотрел в вечернюю темноту. Зима, как накидкой, накрывала небо Мадрида, и его душа была словно под такой же траурной накидкой. Ночь опустилась на его имение, и он, ожидая Эрнальдо, лениво бродил по салону на втором этаже, углубившись в мысли о сеньорите Кастро, и время от времени поглядывал на нее в окно. Она же, после очередной их встречи, ждала экипаж в одном из патио дома.

Три месяца назад, спустя некоторое время после отъезда из Кастамара, он подписал гарантию ее независимости, и сеньорита Амелия сразу же, как он и предполагал, начала подумывать о том, что ее брак с доном Диего уже не так и необходим. Она не хотела терять свою только что обретенную независимость. Маркиз выждал еще неделю, чтобы продлить их любовную связь, прежде чем перейти ко второй части своего плана относительно нее. Ее прошлые долги или угроза оказаться изгоем в обществе уже ни в коей мере не были удерживающими факторами. Она, спокойная, необоснованно предполагая, что их любовные отношения полностью уберегут ее от него, снова неуклюже попыталась вытянуть из него причины, по которым он желал, чтобы она обручилась с доном Диего. Он всегда заканчивал разговор уверениями, что лишь способствует осуществлению ее собственных желаний. Так они тайно встречались у нее и у него дома, и он каждый раз доводил ее до экстаза. Она же, влекомая страстью, совершала поступки, далекие от целомудренных. После она пребывала в смятении, будто сама себя не узнавала, приходила в негодование от совершенных ей самой прегрешений против достоинства и против бога. Как же он наслаждался, наблюдая, как воспитание сеньориты Амелии оборачивается против нее самой!