Книга Агнес, страница 5 – Хавьер Пенья

— Ena dio kai tría kai tessera…^[2]

Человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, не может не восхищаться необычайными способностями Шахрияр к языкам. Откровенно говоря, в этот залитый солнцем июньский денек он не может не восхищаться Шахрияр.

С течением лет, утверждает он, попроси его кто назвать один-единственный день, когда он ощущал то, что обычно именуется счастьем, он бы выбрал первые послеполуденные часы того дня.

Хотя верно и то, что течение лет имеет свойство все основательно спутывать и перемешивать.

— Все просто, — говорит она, читая его мысли. — Это значит «один, два, и три, и четыре» — ena, dio, tria, tessera, — даже ты сможешь запомнить это по-гречески.

Ему нравится, как она улыбается под аккомпанемент бузуки: руки раскинуты, микроскопические поры раскрылись навстречу солнцу. Ее улыбка рисует заманчивое будущее, в глазах же укрылись следы печали. Она два дня не выходила из гостиничного номера из-за гастроэнтерита. По крайней мере, именно так они полагали в тот июньский, до краевзалитый солнцем полдень.

— Так вот он, значит, какой — свет Греции, — говорит она, потягиваясь на стуле, как ленивая девочка.

К порту плывет прогулочное суденышко, оставляя за кормой на синей морской глади пенный след. Суденышко именуется «Калипсо», как любовница Одиссея, с которой тот развлекался, пока верная Пенелопа ждала возвращения мужа. На палубу «Калипсо» выходит женщина и, засунув в рот два пальца, свистит мужчине с бузуки.

— Пожалуй, я выберу свет, не Акрополь, — говорит Шахрияр, потягивая холодный чай через соломинку. — А если тебе придется выбирать что-то одно в Греции, что выберешь?

Женщина крепит швартов там, где только что сидел музыкант, а тот уже удаляется, продолжая играть на своем инструменте и улыбаясь Шахрияр. Она машет ему на прощание рукой. Мужчина, вроде северянин по виду, выходит из капитанской рубки с колыбелькой. Женщина достает младенца, шейка его дергается, головка держится будто на гвоздике и того гляди отвалится. Один прыжок — и мать с ребенком уже на причале.

— И кому только может такое в голову прийти? — говорит человек, которому предстоит стать Луисом Форетом. — Взять с собой младенца на эту посудину.

— Молчи, зануда, — возражает Шахрияр, не гася улыбку, — это же просто чудесно. Я и сама не прочь оказаться этим младенцем! Разве ты не хотел бы, чтобы родители взяли тебя в Грецию? Сегодняшние детки — просто везунчики. Для них весь белый свет размером с носовой платок.

— И ты называешь это везением?

— Конечно! Вот я, например, хочу одного: увидеть весь мир. Только я уже слишком большая… — Она смотрит на него долгим, в несколько секунд, взглядом, а потом громко хохочет, пуская через соломинку пузыри. В этот июньский полдень, наполненный до краев солнечным светом, Шахрияр нет еще и двадцати пяти.

— Поедем в гостиницу на ослике? — спрашивает она, словно маленькая девочка, что просит разрешения у взрослого.

На Идре нет машин. По острову можно перемещаться пешком или на осле, альтернатива — по морю, на лодке. На противоположном конце порта-подковы длинной вереницей выстроились ослики в разноцветной упряжи, они поджидают туристов, чтобы развезти их по гостиницам, гнездящимся на вершинах холмов.

— Уже хочешь вернуться в отель?

— Не-е-е-ет! — тянет она. — Хочу увидеть закат, хочу смотреть, как садится солнце,пока не скроется.