Книга Агнес, страница 7 – Хавьер Пенья

— Чертовы кошки, — произносит Шахрияр, и в первый раз за этот день лицо ее покидает улыбка.

Шахрияр строго следует странным предписаниям своих суеверий. Ей внушают отвращение кошки, ее беспокоит число тринадцать, она избегает рыжеволосых, а еще она замораживает людей. Как только ей почудится, что кто-то в университете косо на нее посмотрит, она напишет имя этого человека на клочке бумаги и положит в дальний угол морозильной камеры. Так, по ее заверениям, можно снять сглаз.

С соломинки Шахрияр срываются, одна за другой, капли холодного чая, орошая ее экземпляр английского перевода «Грека Зорбы» с примитивистскими черным ослом и белыми домиками на обложке. На форзаце она простым карандашом набросала несколько штрихов — по ее словам, они напоминают ей отплясывающего сиртаки человека, которому предстоит стать Луисом Форетом.

— Поверишь ли, я вот это никогда не читала. — Она говорит, потряхивая книгу, зажатую в худой, под стать кошкам Пары, руке. В этот залитый солнцем июньский полдень Шахрияр еще не знает, что у нее никогда уже не будет времени прочесть «Грека Зорбу».

В то утро они наконец-то вышли из номера и отправились на прогулку по острову.

В предшествующие дни она гнала его от себя, просила оставить ее одну, ноон никак не мог ее покинуть в таком состоянии, когда она, согнувшись пополам, дыша горечью, неслась в туалет, с потеками черной туши вокруг огромных глазищ на перекошенном лице, будто скула съехала куда-то набок.

— Ну и видок у меня, наверное, — говорила она. — Теперь ты бросишь меня ради гречанки.

Как будто он может бросить ее ради кого бы то ни было. Как будто он может.

— Две раздельные кровати, — возражал человек, кому предстояло стать Луисом Форетом, грозя ей пальцем, и она закатывала глаза, что получалось у нее очень мило.

Когда же ей становилось чуть лучше, она принимала ванну: ныряла в покрытую толстым слоем пены воду и позволяла ему сидеть рядом, пристроившись на закрытом крышкой унитазе. Над водой вздымались коленки, руки и голова, все остальные части тела Шахрияр оставались под плотным ковром белых пузырьков. И они разговаривали — долго, пока кожа у нее не становилась морщинистой.

— Ну вот, теперь я совсем взрослая, как ты, — говорила она, показывая ладони, после чего прогоняла его из ванной.

И он послушно ждал в комнате, воображая ее по ту сторону двери голой. Всего-то нажать на дверную ручку. Одно движение руки.

Тогда он звонил по телефону жене, несколько минут говорил с ней, а потом просил дать трубку дочке. Шахрияр выходила из ванной комнаты, облаченная в купальный халат, распахнутый на груди ровно настолько, насколько она считала допустимым — халат как будто скреплялся невидимой булавкой, — и спрашивала его одними губами, без единого звука:

— Это она? Передавай привет.

Он поднимал к губам палец.

— Два раздельных номера, — беззвучно отвечал он.

Проходило пять или десять минут, и она вновь сгибалась пополам, ее сотрясала рвота.

Так, по словам Форета, прошли его первые дни на Паре. Но в то утро здоровье Шахрияр, судя по всему, существенно улучшилось, так что она чувствовала себя в силах совершить прогулку.

Первым делом у них было намечено сходить к дому, который Леонард Коэн купил на Идре в 1960 году на бабушкино наследство: выбеленному строению, как почти всё на острове, с чрезмерно разросшимся плющом и серым дверным молотком в форме звезды Давида. От гостиницы им следовало спуститься к порту и пройти мимо вереницы ослов и строй сувенирных лавок, протискиваясь сквозь толпу экскурсантов, извергаемую «Летучим дельфином».