Книга Агнес, страница 4 – Хавьер Пенья

Он не совсем понимает, как реагировать. У него нет никакой возможности ни приказать ей остаться, ни задержать ее. Употребление виски или расхаживание по улице в полупрозрачном наряде и с неким предметом женского нижнего белья в руке не квалифицируется как преступление. Как и рассказывание странных историй.

Агент Баской провожает взглядом широкие бедра Агнес, исчезающие за автоматическими дверями.

И только в эту секунду до него доходит, что этот самый предмет нижнего белья она оставила на стойке дежурного. И что с ним теперь делать? Он берет трусы и убеждается в том, что глаза его не подвели: ткань потерта, наблюдается особенная шероховатость в задней части как следствие соприкосновения с брюками. Он их разворачивает — трусы огромны.

Агент Баской записывает в своем блокноте: «Трусы Полифема». Затем вычеркивает слово «трусы» и пишет сверху «нижнее белье». После чего вычеркивает «Полифема». Словесная эквилибристика — не дело национальной полиции. Он убирает в ящик свои заметки и хлопковый предмет одежды.

Две недели спустя шеф, роясь в поисках папки, обнаружит эти трусы в ящике письменного стола агента Баскоя, каковое обстоятельство принесет последнему немало проблем и отразится на его метеором взлетавшей карьере. Но эта история уже не будет иметь ничегообщего ни с девушкой, ни с Луисом Форетом. Кстати, о девушке: единственное действие, предпринятое агентом Баскоем, свелось к записям в блокноте.

Именно так мы в большинстве своем и поступаем. Даже те из нас, кто наиболее строг к себе. Мы пишем в блокноте, делаем заметки в мобильном телефоне, завязываем на память узелки. Размышляем о том, что могли сделать, но не сделали, и о том, что сделали, а могли бы и не делать. А потом отпускаем. Просто позволяем чему-то случиться, позволяем событиям идти своим чередом, идти так, как оно идет.

И часто то, что может предложить нам жизнь, сводится просто-напросто к сотрудничеству с нашей же собственной биографией.

Агнес Рочани (при участии Луиса Форета;

Идра (Греция), июнь 2011 года

«Реальные истории происходят не в хронологическом порядке», — едва ли не первые слова Луиса Форета, обращенные ко мне непосредственно после того, как он заказал свою биографию. Жизнь — мозаика, сложенная из скудной горстки фрагментов, а не из миллиона кусочков смальты, как те, в Помпеях, сказал он, и таких фрагментов всего девять-десять, в чем и заключается основная трудность работы биографа: ему предстоит вдохнуть некий смысл в составленное из десяти фрагментов изображение, чтобы целое не выглядело детской мазней. Тебе придется скакать то вперед, то назад, сказал он, а потом еще раз, по второму кругу, и только так ты сможешь узреть значение целого, подобного скорее живописному полотну, а никак не мелодии. И прибавил: пиши историю Луиса Форета я сам, первым элементом мозаики сделал бы образ залива Саронико за год до явления миру человека, известного как Луис Форет.

Усатый музыкант в белой льняной рубахе, примостившись на плоском, как голова змеи, кнехте, играет в порту Идры на бузуки. Солнце, отказываясь опускаться, зависло над Пелопоннесом в зените, усердно заливая светом нескончаемый день. Шах-рияр напевает в такт синкопированным звукам, надменным и сдержанным, подобно гречанкам: