Книга Агнес, страница 8 – Хавьер Пенья

Потом Шахрияр карабкалась по белесым крутым ступеням. С каким-то детским энтузиазмом останавливалась перед разноцветными дверями и цветущими деревьями. Она сорвала синий анемон, заложила цветок себе за ухо. Время от времени на какую-то долю секунды лицо ее омрачалось; тогда он задавался вопросом, все ли с ней хорошо, но тут же жизненная сила к ней возвращалась, и, легонько помахав рукой, Шахрияр давала понять, что с ней все отлично.

На ней было зеленое шифоновое платье до колен, но она прыгала впереди, обогнав его на восемь или даже десять ступенек, и глазам его с легкостью открывались и ее бедра, и темная тень из-под нижнего белья.

Шахрияр постучала в дверь молотком в форме звезды Давида.

— Погоди, — произнес он. — А что мы скажем, если откроют?

— Что-нибудь да скажем. — Она только плечами пожала в ответ.

Но никто не открыл.

По словам Форета, в тот момент его охватило глубокое смущение. Кого он хотел обмануть? Чего ждали они от Идры? С того времени, как здесь жил Леонард Коэн, прошло уже полвека. Той горстки представителей богемы, тех стесненных в средствах поэтов и художников, которые жили на Идре бок о бок с Коэном в шестидесятых, здесь уже не было: те, кто не умер, давно одряхлел, пострадав от старческого слабоумия сильнее, чем от наркотиков. Местные жители тоже вряд ли помнили Коэна или его любовницу, Марианну, разве что найдутся какие-нибудь совсем древние мастодонты, но рассказанные ими истории, не претендующие на точность, все равно не представят никакой ценности для серьезного университетского исследования. Он это знал. Всегда знал. Поэтому и решил покрыть все расходы из собственного кармана, не желая подавать на кафедру отчет о двухнедельной поездке на некий греческий остров в сопровождении двадцатипятилетней коллеги.

Шахрияр забавлялась, читая его мысли. Тот факт, что дверь дома Леонарда Коэна им не открылась, ее, судя по всему, нимало не огорчил. Для нее этот человек, которому предстояло стать Луисом Форетом, был открытой книгой. Последним, что она прочла своими глазами, стал не «Грек Зорба», а содержимое головы Форета. И содержимое это, судя по всему, Шахрияр удовлетворило. Казалось, она знала, что ее ноги, несколько минут назад продемонстрированные ему во всей красе, пока она скакала по ступеням, все усложняли. По словам Форета,казалось, что такого рода сложности ей по душе, словно эскаписту, который навешивает на свое тело все больше и больше замков перед прыжком в воду, и все ради того, чтобы потом одним легким движением освободиться от всех пут и подняться на поверхность целым и невредимым.

Она легонько шлепнула по спине человека, которому предстояло стать Луисом Форетом:

— Не падай духом, у нас еще полно мест, где можно хоть что-то найти, и огромное количество вопросов, ведь это наша первая попытка, наш первый визит, а еще целых тринадцать дней. — И выставила перед ним руки со скрещенными пальцами, произнося «тринадцать». — И мы просто обязаны все увидеть, — прибавила она.

Теперь «Летучий дельфин» удаляется, взяв курс на горы Пелопоннеса, возвращая безмятежное спокойствие портовой террасе. Шахрияр посасывает соломинку, но чая уже нет, на дне остались только кубики льда, уменьшающиеся в размере. Она напевает «Сюзанну»^[3]. Смотрит на него и смеется, выгибая соболиные брови дугой. И не знает, что вскоре останется без них. Берет его за руку, и руки их несколько секунд ласкают друг друга, по обыкновению любовников. Перед ними, шаркая, проходит пара низеньких толстеньких старичков, оба — в серых рыбацких кепках и суконных брюках, оба перебирают в пальцах комболои, греческие четки, касаясь их гак же нежно, как они сами сейчас касались друг друга.