Книга Отчет о незначительных потерях, страница 85 – Даша Завьялова

– А что это была за машина?

– Темная «Тойота».

Но, к сожалению, кому принадлежит машина, Чисако не знала.

Мы тронулись было на север, и тут я попросила:

– Подождите, пожалуйста, господин Мияко: раз мы все равно в Моккабэцу, давайте заедем на почту! Мы ведь до вашего приезда все равно собирались это сделать.

Но почта, хотя и должна была работать еще почти час, была закрыта. Табличка на двери оповещала: «Господин Сугимура отсутствует по болезни. Почтовое отделение откроется 24 марта в 13:00».

– Сугимура – это тот работник почты, которому вы передали мое письмо? – спросила я у Чисако.

– Да.

– А сменщика у него разве нет?

– Уже неделю на больничном: сломал ногу.

Делать здесь было больше нечего, и мы поехали на север. Дорога шла вдоль побережья, то поднимаясь на холмы, то спускаясь к самой воде. «Плимут» начинал скрипеть, будто жалуясь на узкие повороты и неровности грунтовой дороги, – это была пригородная модель, слишком широкая и неповоротливая для таких дорог. Когда дорога стала слишком узкой, а камни и корни деревьев угрожающе заскрежетали по днищу, мы остановились. Мияко заглушил мотор.

– Дальше не проехать, – бросил он. – Оставляем машину здесь.

Мы загнали «Плимут» в заросли кустарника, стараясь сделать его как можно менее заметным, и накрыли крышу ветками.

Спуск к побережью оказался крутым и скользким, ветер становился сильнее, шум прибоя – громче, а сумерки уже почти полностью окутали берег. Наконец, после долгих поисков, мы вышли на узкую полосу каменистого пляжа.

* * *

Бухта и вправду напоминала колокол. Две узкие каменные косы, как ладони, скрывали ее от океана и оставляли узкий проход для волн. Они заходили в бухту, сталкивались, разбиваясь о скалы, и шумели громче, чем на всем побережье. Отсюда стоны брошенного сейнера действительно почти не слышались.

Все было так, как мы и предполагали!

Почти через всю бухту тянулся деревянный помост, по бокам от него отходили узкие настилы, ведущие к домам, а внизу, на воде, подрагивали лодки, прикованные к сваям толстыми цепями. Волны были неспокойны, и мы постоянно слышали лязг звеньев и плеск цепей о воду. У входа на помост темнела будка охранника, а берег опутывала колючая проволока.

Дверь ближайшего дома осталась приоткрытой. Полицейский Канда достал фонарь и двинулся к ней, ступая осторожно, чтобы не выдать себя скрипом, если внутри кто-то оставался. Мы последовали за ним. Внутри стоял неприятный аммиачный запах – то ли подгнившей рыбы, то ли немытых человеческих тел, и все выглядело так, будто люди ушли в спешке. На полу была разбросана одежда, у стены стоял стол с инструментами: резцами, кистями, молоточками.

– Смотрите… – тихо сказал Хидэо.

На столе стояла почти готовая шкатулка: изящные линии складывались в изображение волны. Рядом лежал эскиз. Кто-то старательно выводил каждую деталь, но не успел закончить. Канда направил луч фонаря на другой конец стола: там были сложены полупрозрачные пластинки, напоминающие пчелиные соты. Они отливали цветом морской волны.

– Что это? – спросила Чисако.

Я взяла в руки кусочек перламутра – тонкий, легкий, холодный – и вспомнила этнографические материалы, которые присылал Никитин.

– Это аогаи. Пластины для инкрустаций.

Канда перевел фонарь в угол, и луч выхватил из темноты котелок на маленькой печке. Рядом лежали овощи, подсохшие, но еще не испорченные. Кто-то ел здесь – и не так давно.