Книга Отчет о незначительных потерях, страница 72 – Даша Завьялова

– И все-таки – полгода? – спросила я. – Впрочем, давайте дочитаем письмо Окамото Сатоми. Если вам интересно, господин Мацумото, оставайтесь.

– Еще как, – ответил он и устроился поудобнее.

Я взяла переводы писем и продолжила чтение:

– Окамото осталась в Гонконге еще на несколько месяцев, а затем все-таки вернулась в Японию. Некоторое время она жила в Кобе у родственников, затем нашла работу торговым представителем и стала ездить по стране. Как-то раз, в Аомори, ожидая паром на Хакодате, она заметила человека, которого видела на плантациях – по крайней мере, вначале ей показалось, что это был тот, кто несколько раз привозил новых работников, причем не только из Японии, но еще из Бирмы и с Филиппин. Она очень боялась попасться ему на глаза, но все-таки постаралась подобраться к нему поближе и рассмотреть его получше. И ей это удалось: она сумела оказаться совсем рядом в очереди около какого-то прилавка, где он покупал бэнто. Он протянул продавцу деньги, и она увидела, что у него на руке нет одной фаланги. А человек, которого она помнила по плантациям, лишился фаланги именно там: вроде бы посадил занозу, получил сепсис, и врачам пришлось ампутировать часть пальца. Несколько дней после этого человек ходил злой и срывал злость на девушках, пил и стрелял в воздух, пытаясь вновь приспособиться к нормальному хвату оружия.

– Это Тораюки, да? – спросил господин Мацумото.

– Выходит, что так. Наш полицейский из Моккабэцу, оказывается, был военным преступником, который не только избежал наказания, но и попал во властные структуры. Так… Окамото посвятила весь день тому, чтобы выяснить, куда направляется Тораюки. Она бросила дела по работе, выкупила в Хакодате у кого-то билет до Саппоро, заплатив вдвое… В общем, она преследовала Тораюки до самого Моккабэцу и, видимо, осталась незамеченной. А вот в Саппоро к Тораюки присоединился еще один человек. Сначала госпожа Окамото не обратила на него внимания, только взяла на карандаш – как и всех, с кем общался Тораюки. Видимо, она решила, что Тораюки теперь официально работает то ли на этого человека, то ли вместе с этим человеком, а неофициально помогает ему восстановить цепочку отправки рабов на рыболовецкие суда в Южно-Китайском море.

Кадзуро сказал:

– Удобно. Если работаешь с человеком, вы можете общаться и в рабочее, и в нерабочее время, и никто ни в чем вас не заподозрит. Окамото пишет, видимо, про того, второго полицейского, да? Как его…

– Канда Ретаро, – напомнила я. – Да. Ну, строго говоря, это может быть любой его коллега, не только Канда. Или даже начальник. Тут неясно, работал ли Тораюки вместесо своим сообщником – или нанего. Ведь это же перевод с японского на русский, а читаю я вам обратно: с русского на японский… А может быть, если Окамото связывалась с русскими через китайских коммунистов, в цепочке переводов был и китайский язык!

Хидэо осторожно предположил, что все равно наверняка Канда связан с Тораюки каким-то преступлением, иначе он не сел бы с ним в машину так спокойно, зная, что тот подозревается в убийстве.

– Он мог об этом не знать, – сказал Мацумото.

Хидэо удивился:

– Как так?

– Тогда, в подвале, я написал Юкити записку о том, что у нас здесь подозреваемый в убийстве Окамото Сатоми. Юкити передал ее полицейским, которые приехали на разбор завала – и вполне могли не сказать ничего о записке ни Тораюки, ни Ретаро. В конце концов, это были всего лишь подозрения госпожи Арисимы, при всем уважении… Полиция могла запустить внутреннее расследование, установить слежку за Тораюки и Кандой либо прямо там на месте прийти к выводу, что они оба невиновны.