Книга Отчет о незначительных потерях, страница 70 – Даша Завьялова

– Что это?

Вместо ответа он протянул мне листы. Три из них были большие, плотные, из отличной бумаги и представляли собой переснятые рукописи на русском языке. Один листок был поменьше и попроще – его вырвали из тетради и написали на нем синим химическим карандашом, тоже по-русски:

Подписи, конечно, не было – но я и без того понимала, что это Никитин благодарил нас за документы на тайском языке. И благодарил по-царски!

– Никитин извиняется, что подкинул это тебе. Но, я думаю, мы его простим: это переводы писем Окамото Сатоми!

– Я-то целую операцию провернул, чтобы передать ему документы, а он, выходит, и сам мог бы забрать у меня нужное… – начал Кадзуро, но я перебила его:

– Если ты не против, давай сначала прочтем письма, а потом расскажешь, как вообще прошла твоя поездка. С утра что-то было столько событий, что я и не спросила…

Начало, конец и некоторые фрагменты писем были замазаны черным – видимо, там были какие-то политически важные сведения. Но мне вполне хватало и того, что я могла увидеть. Я стала читать и сразу переводить вслух для Кадзуро и Хидэо:

– Окамото Сатоми – это не настоящее имя женщины, конечно же… Правда, настоящее тут не указано или замазано. Впрочем, это не важно. Важно, что до войны, еще юной девушкой, она попала в рабство на каучуковые плантации. Ей предложили работу… неясно, где – тоже замазано… Жить было тяжело: экономический кризис, нехватка еды, отец погиб на фабрике. Семья нуждалась, а предложение агента, который представился другом отца, казалось спасением, и Окамото отправилась в путь вместе с другими девушками. Их посадили на грузовое судно в Нагасаки, но, как только корабль вышел в море, двери заперли на замок. Через несколько дней их высадили в порту Самутпракана и передали управляющему каучуковой плантации. Все документы забрали, а им сказали, что теперь они – собственность компании. Плантация была глубоко в джунглях, рядом с деревней, где жили таиландцы и китайские рабочие. Женщин держали в хижине с бамбуковыми стенами, дверь запирали на засов. С рассвета до заката они разрезали кору гевей, собирая белый сок в чаши, руки и ноги у них покрывались язвами, а москиты разъедали кожу до крови. За любую провинность их бросали в яму с острыми бамбуковыми прутьями. Некоторых забирали сразу в казармы, чтобы они развлекали солдат. В девятнадцатом году, когда власть сменилась, Окамото удалось бежать… Тут фраза либо плохо переведена, либо я скверно поняла по-русски, но похоже, что ей помогли китайские коммунисты… а в следующем году, когда Япония потеряла контроль над регионом и началось контрнаступление, Окамото переправили в Бирму. В Рангуне ее передали британским солдатам; через несколько месяцев она оказалась в Калькутте, а потом – на корабле, идущем в Гонконг. Ей дали убежище, но она не хотела оставаться там надолго. Уже в первые дни августа Сатоми рассчитывала попасть домой. К маме. В Нагасаки.

Я перестала читать. После долгой паузы Хидэо спросил:

– Она не успела?^[28]

Я пробежала глазами несколько следующих строк и увидела: нет, Окамото Сатоми не успела, как планировала, забрать маму и уехать к родственникам в Кобе. Читать это вслух без слез было невозможно.