Книга Отчет о незначительных потерях, страница 61 – Даша Завьялова

– Ладно. Завтра мой друг придет и сфотографирует тебя. Хорошо?

Нобуми кивнул и наконец начал рассказывать:

Закончив записывать, я поблагодарила его и хотела было встать, как вдруг поняла, что могу спросить у мальчика – безопасно, не боясь, что встревожу его.

– А скажи, Нобуми, ты ведь жил не только в той деревне, где родился? До того как приехать сюда, вы немного пожили в другом месте?

– Да.

– Не знаешь, где это? Никак не сможешь описать?

Нобуми покачал головой. Я встала.

– Ну что ж, спасибо.

Танабэ уже закончил осмотр младенца и ждал меня. Но не успела я попрощаться с Нобуми, как он добавил:

– Но это было недалеко.

– А почему ты так думаешь, Нобуми?

Он поразмыслил, видимо оценивая, нельзя ли получить с меня что-нибудь еще за эту информацию, но так и не придумал и сказал:

– В новой деревне было тоже слышно «бабушкин голос».

Но как мы с Танабэ ни пытались разговорить мальчика, он больше ничего не мог сообщить – только то, что «бабушкин голос» было слышно и в старой деревне, и в новой. Для него это было что-то совершенно очевидное, о чем он никогда не задумывался, как воздух и вода, и что невозможно было описать так, с наскока.

Мы попрощались с мальчиком и кормилицей и пошли в сторону дома, где жила Нэмура Ринно – вторая женщина из деревни каигату.

– Как думаете, это какие-нибудь детские игры? – спросила я.

– «Бабушкин голос»? Да нет, не думаю. Не сравнивайте пятилетнего ребенка из Киото и пятилетнего из простого народа. Они здесь взрослеют быстрее и с малых лет знают, чем нельзя баловаться. Если он не имел в виду буквально собственную бабку, а это не тот случай, он говорил именно о голосе садзаэ-они.

– Но вы же не думаете, что она реально существует?

– Нет, конечно. Я имел в виду, он говорил о том, что они, каигату, считают голосом обакэ. И это может быть что угодно: шум прибоя, крик какой-нибудь птицы или зверя…

Нэмура Ринно, такая же темнокожая и краснощекая, как Нивара Мари, нас удивила: она не только была вполне в сознании, но и сидела у дома, наслаждаясь весенней погодой. Правда, вышла она туда все-таки с помощью хозяйки, потому что была слаба и зрение ее восстановилось не до конца, но она уже чувствовала себя неплохо.

Танабэ сделал укол неостигмина и ей, и она охотно согласилась поговорить. Сначала рассказ ее отличался только деталями. Она сообщила, что старосту убил не человек из префектуры, а его помощник; он же застрелил еще нескольких мужчин. Можно сказать, что в селении осталось три десятка женщин с детьми, несколько стариков и два десятка юношей и взрослых мужчин, если помнить, что некоторые погибли еще при сходе селевого потока. Конечно, в этом составе каигату не могли оказать сопротивления вооруженным людям.

– Получается, человек из префектуры был не один?

– Были еще двое. Один всюду ходил за человеком из префектуры. Тоже был с оружием. Второй сидел за рулем. Перевез нас на машине в несколько подходов.

– А что вы делали на новом месте? Как жили и чем занимались?

– Да тем же, что и в родной деревне. Ловили рыбу. Делали вещи: человек с оружием их забирал. Вместо денег мы получали простую еду: рис, просо, иногда немного яиц и молока. Нам привозили почту – но, конечно, мы не могли писать о том, что случилось. Человек из префектуры все читал и разрешал отвечать только общими словами.