Книга Ветры над усадьбой «Литтл Балморал», страница 85 – Софи Жомен

По неведомой мне причине эта фраза Адама задевает меня за живое.

Звучат первые аккорды песни Somebody's Watching Me^[17]. Адам берет меня за руку и кружит.

— Расслабься, Демэ, мы пришли танцевать!

Что ж, Адам, как скажешь…

Мы возвращаемся в «Литтл Балморал» к полуночи. Вырезанные Федрой фонари-тыквы на окнах напоминают, что Хеллоуин еще не кончился. Она выпила за вечер совсем немного, не больше трех рюмок, но потратила столько энергии на танцы, что их хватило, чтобы ее усыпить. Она уснула прямо в машине, хотя мы ехали не больше десяти минут, и я не смею ее будить.

Я выключаю зажигание, ставлю машину на ручной тормоз и оборачиваюсь на нее.

Во дворе автоматически загорелись фонари, реагируя на машину, и я вижу в их свете ее длинные ресницы, тонкие черты лица, полные губы. Даже макияж под зомби не в силах скрыть свежесть и бархатистость ее кожи. Она прекрасна, середина третьего десятка – самый расцвет ее красоты, ей идет появившаяся за эти годы округлость.

Мне хочется протянуть руку и погладить ее щеке, но я не осмеливаюсь ее будить.

— Приехали, Федра…

Она что-то по-детски бормочет, но не шевелится.

— Приехали…

Я все же дотрагиваюсь до ее плеча, она вздыхает и приоткрывает глаза.

— Мы дома?

— Уже полчаса как, я не хотел тебя будить.

Она резко выпрямляется.

— Правда? Который час?

— Нет, я пошутил, мы только что подъехали к дому. Скоро полночь. А знаешь, ты разговариваешь во сне.

— Неужели? Что я наговорила?

— Что я дьявольски сексуальный, но все равно в подметки не гожусь мужу Мартины.

Теперь она широко распахивает глаза.

— Все шутишь?

Я больше не могу сдерживаться и хохочу, мне ужасно нравится выражение ее лица и манера говорить.

— Как всегда. Идем, уложу тебя спать, ты в два счета уснешь.

Мы вылезаем из машины на жуткий холод. Небо затянуто облаками, не видно ни одной звездочки.

— Подморозило! – кричит она, подбирает подол и бежит к крыльцу. – Будь это Квебек, я бы сказала, что скоро пойдет снег.

Федра сует ключ в замочную скважину тяжелой черной двери и, прежде чем войти, гладит на ней свой венок из листьев. В прихожей она зажигает свет, в гостиной роняет на пол свою сумочку и падает в кресло перед камином.

— До чего холодно! Я не торопилась включать обогреватели, но теперь придется. Терпеть не могу зиму…

Чувствую, она немного напряжена. Молча стаскиваю с себя сюртук и встаю на колени перед камином, чтобы попробовать разжечь огонь. Достав из деревянного ящика сбоку от камина веточки и щепки, я при помощи клочков бумаги добиваюсь, чтобы он понемногу разгорелся.

— Ты мастер разводить огонь, – говорит она с улыбкой. – У меня по этой части ноль способностей. В доисторические времена такая, как я, не умеющая ни стряпать, ни поддерживать огонь, быстро околела бы от голода и холода. Сделаю-ка я себе травяной чай, тебе не предлагаю?

Я качаю головой.

Она снимает кеды и выносит их из комнаты, взяв за шнурки. Я провожаю ее улыбкой. Мне всегда нравилась в Федре эта детскость, хотя годы выковали из нее стойкую взрослую женщину.

Она возвращается с дымящейся чашкой и печеньем.

— Я подумала, вдруг ты голоден.

— Я так наелся на балу сладостей, что весь распух! Твои варварские пирожные – объеденье! Не переживай, ты вполне выжила бы в эпоху кроманьонцев.