Книга Ветры над усадьбой «Литтл Балморал», страница 8 – Софи Жомен

В его списке остается три неохваченных дома: один на засоленных лугах в низовьях Соммы, другой в Берри, на заросшей кустарником пустоши, третий в деревне в департаменте Крёз.

Я просматриваю подробности, относящиеся к третьему дому. В начале июля, когда мне поручили это досье, которое я потом сбагрил Жирондену, пресс-атташе La Passerelle запросил у департаментской прессы полезную информацию и получил, среди прочего, материал о Ренате Клаврей. Я тогда сразу поручил пресс-атташе устроить нам встречу. Она согласилась принять меня только после 17 октября. Я удивился, но согласился, потому что был с ней знаком.

До того как мои родители купили виллу в Лакано, у них был домик в Крёз, как раз в деревне Корнеот, облюбованном художниками захолустье, где мы всегда проводили лето. Рената Клаврей тоже была художницей, владелицей старой усадьбы, где она отремонтировала первый этаж. Она купила ее, чтобы ухаживать за больной матерью.

Она была в некотором роде лицом деревни, но, главное, приходилась тетушкой Федре, моей первой настоящей любви. Дело было в 2016 году, когда мне было семнадцать лет, а ей – шестнадцать.

Федра провела в Корнеоте пять недель, пока ее бабушка лежала на смертном одре. Обстановка у них была далеко не радостная, Федре хотелось отвлечься, а тут подвернулся я, влюбленный и согласный на все.

Я вспоминаю то лето с некоторой ностальгией. Мы плохо знали друг друга, но не расставались, неуклюже занимались любовью на соломе в старом заброшенном сарае и безостановочно целовались. Однажды она даже сбежала без разрешения из дому ради свидания со мной на берегу реки Крёз. Нам хотелось переночевать вдвоем под звездами, но мы так замерзли и вымокли на траве, что сдались уже через два часа. Я помог ей влезть в окно ее комнаты на первом этаже, где ее с суровым видом дожидалась, сидя на кровати, мамаша. Думаю, та меня недолюбливала, а после этого случая и подавно невзлюбила. Она растила дочь одна и почти никогда не улыбалась, можно было подумать, что солнце светит не для нее. Со своей сестрой она была на ножах. Когда бы я к ним ни заявился, они либо обменивались колкостями, либо почти на разговаривали друг с другом. Обстановка складывалась удручающая.

Потом бабушка Федры умерла, и моя любовь упорхнула в Канаду, даже не простившись со мной, где жила, как будто меня не существовало. Так я познал суровую правду жизни и научился не спешить доверять людям.

Конечно, я никогда не получал от нее вестей, поэтому, увидев фамилию ее тетки в подборке прессы, сначала не поверил своим глазам.

Теперь вот сижу и гадаю, как сложилась судьба этой девушки. Сколько ей сейчас, двадцать четыре года, двадцать пять? Не уверен, что помню день ее рождения. Наверняка она так и живет у себя в Канаде, может, вышла замуж, а может, закоренелая холостячка вроде меня. Признаться, мне случалось искать ее в социальных сетях, но всегда безрезультатно. Помнится, она с сомнением относилась к современным технологиям – конечно, глупо для девушки ее возраста, – но она умудрялась обходиться даже без сотового телефона. Зато у нее были самые красивые зеленые глаза, какие я только видел, длинные волнистые каштановые волосы, веснушки на носу и на щеках, притягательный загар. Она считала себя полноватой, но я находил ее просто замечательной.