Книга Ветры над усадьбой «Литтл Балморал», страница 70 – Софи Жомен

— Теперь ослиц целых две?

— Это для компании.

Несколько секунд Адам молчит и глядит на огонь, а потом бросает гранату, слишком уж соответствующую моим собственным мыслям:

— А что за компания будет у тебя после моего отъезда?

Единственный способ не показать, как меня ранят эти слова, – по-дурацки засмеяться.

— Пауки, раз не нашлось привидений.

Адам пристально на меня смотрит, и мне не нравится его взгляд. То ли я слишком его люблю, то ли наоборот, сама не знаю. Чувствую, как слова вертятся у меня на языке, но какие?

У Адама становится ехидный вид.

— Уверен, тебе будет меня недоставать.

— Даже не мечтай!

Эта его самоуверенная улыбочка страшно меня раздражает. Меня ждут дела, пора вернуться к ним.

— Между прочим, я сегодня нашел другие кусочки письма, – говорит он, когда я уже собираюсь скрыться за дверью.

Я замираю как вкопанная.

— Что?!

— В сарае, застряли между двумя ведрами. Твоей тетушке не откажешь в изобретательности.

У меня вспыхивают щеки, сердце так колотится, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди.

— Адам, я запрещаю тебе смотреть, что там написано.

— Гм… По-моему, не в твоей власти мне помешать.

— Будь умницей, отдай их мне.

Я силюсь придать своему голосу уверенности, но он спокойно захлопывает свою книгу, встает, улыбается, подходит ко мне и наклоняется так, чтобы касаться губами моего уха. Его парфюм, его дыхание на моем затылке, его тело в сантиметрах от моего – все это заставляет меня напрягаться изо всех сил, чтобы не задрожать.

— Даже не мечтай! – передразнивает меня Адам и выпрямляется.

Сказав это, он подмигивает и исчезает.

У меня перехватило дыхание, я прижимаю ладонь к груди.

Господи…

24 октября

Адам запланировал отлучиться на два дня, этого требует работа над его репортажем. Он прознал о какой-то заброшенной фабрике в окрестностях Монлюсона, где якобы происходят необъяснимые события.

О «Литтл Балморале» в репортаже не будет ни слова, потому что о нем нечего сказать, поэтому без поездки на эту фабрику ему никак не обойтись.

Как я понимаю, Адам совершенно во все это не верит, но я поняла и другое: при всем равнодушии к этой теме и при всей несбыточности его мечты стать прославленным репортером он человек надежный, серьезный и преданный своему делу.

Даже как-то странно встать утром, зная, что его нет в доме, но он напоминает о себе запиской на столе, вызывающей у меня улыбку:

На следующей неделе Адам вернется в Париж, а я – в безмолвие. Что меня пугает – одиночество или пустота, которую он оставит после себя? Я знаю ответ: пустота. Ведь со времени смерти мамы я живу одна, и до сих пор это меня не тяготило.

Адам не проявил ко мне никакого реального интереса, если он ко мне и приближался, то это была или игра, или вызов, но знает ли он, до какой степени мне небезразличен, как бы я ни старалась изобразить, что мне нет до него дела? Адам всегда так на меня действовал. Девчонкой я была не силах перед ним устоять, ему достаточно было улыбнуться мне, чтобы рухнули все нагроможденные мной барьеры. Сегодня меня так же влечет к нему, как девять лет назад, его присутствие умиротворяет меня так же, как тогда. В шестнадцать лет я говорила себе, что родственные души не могут не встретиться, и цеплялась за эту мысль, но в последующие годы она стала мне чужда. Сегодня часть меня осознает, что я никогда не переставала в это верить и что у меня уже нет желания прожить еще девять лет без него.