Книга Ветры над усадьбой «Литтл Балморал», страница 36 – Софи Жомен

— Тебе не нравится то, чем ты занимаешься?

— Чаще всего нравится, я всегда был любознательным, но бывают сюжеты, которых я сам предпочел бы избегать. Не беда, я не жалуюсь, в этой работе бывают классные сюрпризы, хотя бы эта встреча с тобой.

Федра поощряет меня улыбкой.

— Тебе пришлось уволиться, чтобы прилететь во Францию?

Теперь она опускает голову.

— Я взяла двухмесячный неоплачиваемый отпуск. Не думала, что останусь здесь так надолго, а теперь – да, придется уволиться.

Я чувствую, что Федре легко отвечать на мои вопросы, и решаю воспользоваться ее настроением, чтобы больше о ней разузнать.

— Ты говорила, что не замужем. Но молодой человек-то у тебя есть?

— Ни молодого человека, ни собаки, ни кошки, ни золотой рыбки.

Она вытирает салфеткой рот и встает. Я понимаю, что переборщил с вопросами.

— Мне пора идти. Ешь спокойно, оставь все на столе, я уберу, когда вернусь. Спасибо, что накормил, было очень вкусно. До скорого, и… хорошо тебе потрудиться!

Я с улыбкой смотрю ей вслед.

А мы с ней неплохая парочка!

Я удивила Адама тем, что поменяла отношение к его проекту, но на самом деле мне все равно, почему ведущая на башенку дверь волшебным образом отперлась, в ветре ли дело, в призраке-проказнике или в мышке, тренирующейся в отмыкании замков. Захлопнув дверь и убедившись, что она опять не открывается, я не стала ломать голову, в чем здесь загадка. Комната в башенке не оставила меня равнодушной, на то, что я там разглядела, Адам, наверное, не обратил внимания.

Раскиданные по полу, словно по прихоти ветра, семейные фотографии, открытый тюбик с краской на столе, непромытая кисть на краю мольберта, опрокинутая бутылка скипидара и неуместный длинный мазок зеленой краски на недописанной тетиной картине… Я сразу сообразила, что именно в этой комнате у нее произошел инфаркт, с которым ее увезли в больницу. Она упала и в падении увлекла за собой все, что с тех пор валяется на полу, угодила в больничную палату и уже не вернулась оттуда. Каждый предмет здесь, кажется, застыл в безнадежном ожидании хозяйки – вот что меня потрясло.

А еще меня потряс холст на мольберте: я узнала это место, узнала сидящую спиной к художнице девочку – саму себя. Мне было около семи лет, я пускала в нашем ручье бумажные кораблики. Тот день врезался в мою память. Тетя сфотографировала меня, а потом прибежала моя мать, крича, чтобы я отошла от воды.

Мама и тетя тогда сильно поругались, мама обвиняла ее в ротозействе и говорила, что не зря у нее нет детей. Помню еще одну подробность: тетя не выдержала и расплакалась. Мама, без сомнения, коснулась болезненной темы.

Обнаружив эту секретную мастерскую, я сразу задалась вопросом, зачем она понадобилась тете, имевшей мастерскую на втором этаже, и, кажется, поняла зачем… В тесной второй мастерской я увидела только наши семейные портреты, сценки из нашей жизни, воспроизведенные по фотографиям, и все это в период между 2000 годом, когда тетя приобрела «Литтл Балморал», и этим летом. По одной картине в год, всего двадцать пять, и среди них один-единственный автопортрет 2016 года, на котором тетя изобразила себя в позе Дженис Линклейтер, первой хозяйки усадьбы.

Обнаружение этой мастерской и всего ее содержимого подействовало на меня как сильный удар в грудь. Молчание, расстояние и обида так и не заставили ее забыть нас, маму и меня. Это было ее тайной, доверенной башне.