Книга Слева Направо и Справа Налево, страница 95 – Дженнифер Линн Барнс

Я сам совсем как этот маяк. Мое тело уже не такое, каким было прежде, но сам я все еще здесь.

«Ты, невероятная девочка, не единственная, кому приходится выживать», – думаю я про себя и отстраняюсь от нее. Анна сама себе удивляется, когда бросает на меня полный необъяснимых эмоций взгляд.

— Ты вспомнил что-нибудь из своей прошлой жизни? – вдруг спрашивает она.

Я не ожидал этого вопроса, и он чуть не сбивает меня с ног. Я помню каменную комнату, голос, лабиринт. Я помню склеп и слово «соучастник», нацарапанное на стене моей собственной рукой.

Нет!Я отгораживаюсь от этих воспоминаний и заставляю себя сделать шаг, от одного камня к другому, думая лишь о пальцах, касающихся моих губ, о невероятных глазах, об ангеле мщения, говорящем мне, что я не заслуживаю даже смерти.

— Мое единственное воспоминание, Анна Слева Направо и Справа Налево, – это ты.

На следующее утро я просыпаюсь под звуки шкворчания и запах жареного бекона. Джексон стоит у плиты.

— Ты умеешь готовить? – хриплым после сна голосом спрашиваю я.

Джексон разбивает в сковороду с беконом два яйца.

— А ты нет?

— Не уверен. – Я впервые вижу Джексона у плиты. Все это время мы питались исключительно вяленым мясом, консервированным тунцом и фасолью.

— В этом-то вся проблема, да? – Джексон на мгновение умолкает. – Что ты ни в чем не уверен. Что твоя память похожа на чистый лист.

Я сажусь и спускаю ноги с матраса.

— А кто говорит, что это проблема?

Я не чувствую себя неполноценным из-за потери памяти. Даже наоборот, меня угнетает именно то, что я помню, вернее, почти вспомнил.

Джексон больше не говорит ни слова, а вскоре сует мне в руки металлическую тарелку с яичницей и беконом.

— Ешь.

— Ты приготовил мне еду?

— Это исключено, – голос Джексона все такой же ворчливый, но глаза выдают его. – Ты и Анна.

Меня так и подмывает возразить ему: я и сам прекрасно понимаю, что хочу невозможного.

— Пора тебе завязывать с этим, – говорит мне Джексон.

— Ты о чем?

Джексон выразительно смотрит на меня:

— Я не слепой, сынок.

Обычно он уходит сразу же, когда Анна возвращается, и едва ли удостаивает нас взглядом. Что же заставило его завести со мной этот разговор? Все эти фигурки из бумаги? То, как я пишу на ее коже?

То, как я смотрю на нее.

То, как она сидит рядом со мной.

— Я не слепой, – тихим голосом повторяет Джексон. – И вот что я тебе скажу: этому не бывать.

— Неужели? – с вызовом спрашиваю я, но не даю ему шанса ответить. – Я еще не сошел с ума. Я знаю, что она ко мне чувствует.

И ненависть Анны-Одинаково с начала и с конца – это то, благодаря чему я еще существую.

— Ешь уже эту проклятую яичницу! – ворчит Джексон.

— Я не хочу яичницу.

— Не всегда можно получить то, что хочешь.

Я знаю, но вместо того, чтобы признаться в этом, набычившись, спрашиваю:

— Почему? – У меня нет ни капли сомнений в том, что рыбаку что-то известно: обо мне, о том, какую роль я сыграл в жизни Анны.

Покачав головой, Джексон поднимает изувеченную шрамами руку к моей щеке.

— Добром это не кончится, сынок.

Я тебе не сын. И все же я не конченый придурок, чтобы говорить это человеку, который признался мне, что потерял своего новорожденного сына.

— Что-то я не помню, чтобы спрашивал твоего совета, – язвительно отвечаю я.

— Если она тебе хоть немного дорога, заканчивай с этим.