Книга Слева Направо и Справа Налево, страница 92 – Дженнифер Линн Барнс

— Это не все.

И он прав. Я думаю о каменной комнате и о голосе, который говорит мне, что я сам во всем виноват.

— Детоксикация, – я произношу это слово на выдохе. – Вот что еще я помню.

Джексон укладывает меня на матрас.

— Единственный способ справиться с чем-то – это пережить это, – ворчит он.

Знает по опыту. Но я по-прежнему не спешу спрашивать его о том, почему он закапывает свой виски и задаю другой вопрос.

— Сколько ему было? – я еще никогда не слышал, чтобы в моем голосе было столько мягкости. – Твоему сыну?

Надеюсь, он понимает, что я спрашиваю не потому, что хочу задеть его за живое.

— Три дня, – Джексон тяжело вздыхает. – Мы с Иден провели с ним всего три дня, – его кадык дергается. – Мы были молоды. После этого я стал ей не нужен.

— Иден, – я знаю, что сую нос не в свое дело, но еще один кусочек пазла вот-вот встанет на свое место. – Она как-то связана с Анной? – это могло бы объяснить, почему он так оберегает ее. Особенно если… Я догадываюсь довольно быстро. – Это ее мать?

Джексон молчит, но мне и этого достаточно.

— Я годами не видел ничего, кроме донышка бутылки, – он снова встречается со мной взглядом. – Я прячу виски на тот случай, если он мне понадобится, но, если до этого когда-нибудь дойдет, я запачкаю руки, прежде чем достать его.

— Все мы что-нибудь прячем, – я продолжаю смотреть в глаза человеку, который вытащил меня из океана. Который спас мне жизнь и привел ко мне Анну. В голове раздается его вопрос: «Ты закончил?»

Я уже попросил его не давать мне окси, но вдруг мне кажется, что этого мало. Я должен сказать. Должен взять на себя ответственность.

— Я закончил.

— Это не так легко, – предупреждает Джексон.

— Не все из нас ищут легкие пути, – отвечаю я.

— Единственный способ справиться с чем-то – пережить это, – повторяет он.

Я выгибаю бровь и, цепляясь за мысленный образ Анны – эти невероятные волосы, эти невероятные глаза, ее жгучая ненависть, – со всем гонором, на который способен, спрашиваю:

— Найдется еще бумага?

Каждый раз, когда я почти срываюсь, каждый раз, когда хочу обменять свою душу на маленький белый кусочек эйфории, на эту самую восхитительную ложь, я берусь за новый лист бумаги.

Я складываю его.

И складываю.

И складываю.

И гадаю, проверяет ли Анна мои творения на наличие невидимых чернил, когда разворачивает их. Я удерживаю себя от новых посланий. И стараюсь как можно меньше говорить в ее присутствии. Сначала потому, что не доверяю себе и боюсь сказать ей какую-нибудь гадость, потому что знаю: у нее есть то, что мне нужно. Но потом я говорю ей только десятую часть из того, что хочу сказать, уже по другой причине.

Я понимаю это как-то ночью, когда просыпаюсь и вижу, что она дежурит рядом, сидя на краешке моего матраса. Я притворяюсь спящим.

И она остается еще на несколько часов.

Если бы я сказал Анне то, что хочу, если бы намекнул на то, что к ней чувствую, она бы еще больше укрепила стены, которыми отгородилась от меня. Поэтому я говорю очень мало, а когда я молчу, молчит и Анна. В тишине все становится только ощутимее – каждый взгляд, каждое прикосновение, каждая секунда, которую она проводит, ненавидя меня и ухаживая за мной, и стараясь лишний раз не смотреть на меня и не прикасаться ко мне.

Я складываю для нее звездочки, лебедей и кубики из бумаги. И каждый раз, когда она возвращается ко мне, я ищу на ее лице подсказки: воинственно вздернутый подбородок, едва заметный изгиб губ, устремленный на меня задумчивый взгляд, – и когда нахожу, понимаю: она разворачивает мои творения. Все до единого.