Книга Слева Направо и Справа Налево, страница 72 – Дженнифер Линн Барнс

Усилием воли заставляю себя разжать губы:

— В отличие от моего.

— Очнулся, – это прозвучало как обвинение.

— К сожалению, да, – язвительно отвечаю я, как будто не пытаюсь изо всех сил снова не потерять сознание. – И если сама не хочешь спать, то, может быть, заткнешься?

На самом деле мне совсем этого не хочется. Я хочу, чтобы она говорила со мной.

Она чуть ли не скрипит зубами, когда подходит ко мне и прижимает пальцы к шее, чтобы проверить мой пульс.

Будет ох как непросто залезть ей под кожу. Но я уже в предвкушении.

Девушка подносит руку к моим губам, чтобы проверить дыхание, и я чувствую, как мой выдох расползается по ее ладони. Потом она, даже не пытаясь быть осторожной, открывает мои веки.

— Я не это имел в виду, когда просил тебя заткнуться, – даже говорить невыносимо, хотя я стараюсь отгородиться от боли. Ведь она приходит, только когда мы сами впускаем ее.

— Ты не в том положении, чтобы раздавать мне приказы. – Она принимается размахивать передо мной фонариком-ручкой. – Следи глазами за светом.

— И что мне за это будет? – усмехаться тоже чертовски больно.

— Быстрая и легкая смерть, – пусть ее глаза то и дело меняют цвет, а волосы – оттенки, но она остается верной себе.

Я слежу глазами за светом. Но этого ей мало, и незнакомка дергает мои пальцы на руках и ногах, тычет в стопы кончиком своего фонарика.

— А теперь моя награда.

— Кстати, я солгала.

Зря я надеялся.

— А имя у тебя есть, лгунья? – но я сразу понимаю, что не добьюсь от нее ответа. – Нет, лучше я спрошу: есть ли оно у меня?

Осознание того, что я не помню свое имя, что вообще ничего не помню, оглушает меня. Это как чувствовать фантомные конечности. Утекающий сквозь пальцы песок, растворяющиеся в тумане бабочки – нет даже этого, только пустота и единственное воспоминание – ее глаза.

— Что «оно»?

— Имя, конечно.

Мои глаза закрыты. Тело налилось тяжестью. Меня начинает охватывать паника, но я борюсь с ней.

От паники до боли всего один шаг.

— Мое имя! – повторяю я повелительным тоном, и почему-то кажется, что мне не привыкать раздавать приказы. Но девчонка смотрит как будто сквозь меня. Совершенно очевидно, что здесь у меня нет власти, для нее я никто.

Отвечает мне Бородач:

— Гарри.

— Гарри, – эхом повторяю я. – Гарри, а дальше?

— Понятия не имею, – бурчит Бородач, и по его виду становится понятно: ему плевать. – Я Джексон. Она Анна.

Мне так хотелось, чтобы она сама назвала мне свое имя, но да ладно.

— Анна, – ее имя на моих губах вызывает странные ощущения. – Одинаково произносится с начала и с конца, конечно, если в конце есть буква «H»?

И в эту же секунду на меня снисходит новое озарение: мне нравятся слова. Мне нравится играть ими. Искать в них скрытый смысл. С каждым новым открытием становится все легче бороться с охватившей меня паникой.

— Черт, да что с тобой не так?! – восклицает Анна.

— Ты же доктор. Вот и ответь.

— Медсестра, – непроизвольно поправляет она меня.

— Mendax, – еще одно слово, еще один кусочек головоломки. Я понятия не имею, кто я, откуда я и правда ли меня зовут Гарри, но зато прекрасно знаю, что это не английское слово. – «Лгунья» на латыни. Похоже, я из тех, кто мгновенно распознает ложь. Ты не медсестра, – я даже не заметил, когда успел открыть глаза. – Если бы меня спросили об обстоятельствах, из-за которых я здесь оказался, я бы справедливо предположил – и похоже, я еще и из тех, кто способен делать логические умозаключения, – что почти наверняка был ужасным негодяем, настоящим подонком, и кто-то желал моей смерти.