Книга Слева Направо и Справа Налево, страница 118 – Дженнифер Линн Барнс

Но этой, возможно, нашей последней ночью пора уже и мне позаботиться о ней.

Внутри маяка я мысленно возвращаюсь к самому началу, к глазам Анны и ее аккуратным, нежным прикосновениям. Она осветила собой мой мир, в котором не было ничего, кроме тьмы и боли. Я выжимаю ее мокрые волосы и осторожно распутываю их – это моя песня о любви к ней, пусть тихая, но от этого не менее искренняя.

Я снимаю рубашку по одной-единственной причине: отдать ей все свое тепло. И мне плевать, что я уже сам весь мокрый, потому что прижимаю ее к себе. Мне нужно любой ценой защитить Анну от холода.

Я нежен. Я аккуратен. Когда мои руки находят в темноте ее шею, я снова становлюсь реальным.

«Ищущий твоей любви…»

— Ты не обязан этого делать, – бормочет она, словно забота о ней – это бремя, а не величайшая радость в моей жизни.

Она снимает с себя рубашку.

«Готов я спуститься до самого ада».

Утром мы возвращаемся в лачугу Джексона. Он уже ждет нас.

— Чертовы дети.

Мы-то с ним уже проходили это, но не Анна.

— Джексон…

— Это не мое дело.

Ну да, конечно. Бородач уже высказался по поводу меня и Анны, хоть еще не было никаких «меня и Анны».

— Это ваше дело, – возражает она. – Ему намного лучше. Конечно, он еще не полностью восстановился, но уже сможет пройти через скалы. Он собирается уходить. И я тоже.

Сердце вот-вот выпрыгнет у меня из груди, но тут Анна продолжает:

— Я покидаю Роквэй-Вотч, Джексон. Не с ним, конечно. Я понимаю, что не могу уехать вместе с ним. Но как только мы доберемся до места, где сможем вызвать помощь и где никто не свяжет нас с вами, как только люди его отца примчатся за ним, я уеду из этих мест.

Мое сердце – это не стеклянный сосуд. Оно принадлежит ей, без всяких условий. И я снова говорю себе то, что уже говорил после нашей первой ночи на маяке.

Мне достаточно и того, что Анна уедет отсюда, раз и навсегда. Пусть даже не со мной.

Анна уходит собирать вещи, и пока ее нет, я делаю из воска и шпагата свечи. Из оставшихся четырех стеклянных банок я вырезаю небольшие детали, что-то типа строительных блоков. Стеклорез отлично справляется и с шахматной доской.

Джексон уже дважды заходил в лачугу. И оба раза уходил, топая ногами. Очевидно, у него есть что сказать, но тем не менее он не собирается ничего мне говорить.

Когда он появляется в третий раз, я решаю все-таки испытать судьбу.

— Она не обязана уходить со мной, – осталось только самому поверить в это. – Она, наконец, уедет отсюда, уедет навсегда, освободится – и это главное.

Джексон смотрит на меня так, словно у меня отросла вторая голова.

— Она должна уехать с тобой, сынок. – Вместо «сынок» он с таким же успехом мог сказать и «мудак». Рыбак показывает на квадратики шашечной доски на полу: – Что ты, черт возьми, тут делаешь?

— Мастерю кое-что. – Некоторые играют в шашки в двух измерениях. Если у меня все получится, мы с Анной будем играть в них в трех измерениях.

Джексон долго смотрит на меня.

— Что ты вспомнил, Гарри?

Я знаю, что меня зовут не Гарри.Если бы я был честен сам с собой, то знал бы это еще с самого начала. Я ухожу от вопроса.

— Я помню каждую деталь каждой секунды, что провел с ней.

Я поднимаю кусок стекла. Края получились чистыми, срез ровным. Как раз то, что мне нужно.

— Что еще?

Понятия не имею, как Джексон догадался, что я начал вспоминать.