Книга Паровая кровь, страница 4 – Джек из тени, Марк Блейн

Что ж. Я всегда уважал надёжные конструкции. И эта, без сомнения, была именно такой. Созданной, чтобы выдержать любую бурю.

* * *

Дорога в Вольфенбург была вымощена не булыжником, а пеплом.

Мы покинули Каменный Щит два дня назад, и за эти два дня я не увидел ни одного целого дома, ни одного не вытоптанного поля. Мы шли через бесконечный, молчаливый памятник войне. Ландшафт, который на картах Элизабет был помечен как «Плодородные земли», теперь представлял собой серо-чёрную пустыню, усеянную скелетами деревень.

Ветер, гулявший в пустых глазницах сожжённых домов, выл тоскливую, заунывную песнь. Он шевелил обрывки занавесок в проёмах, где когда-то были окна, и они трепетали на ветру, как флаги капитулировавшей армии. Мы проходили мимо разрушенных мельниц с поломанными крыльями, мимо колодцев, заваленных мусором и телами, мимо выжженых полей, где вместо золотой пшеницы теперь росли лишь сорняки да торчали из земли ржавые обломки оружия.

Наш караван, растянувшийся на несколько километров, двигался в гнетущей тишине, нарушаемой лишь скрипом тысяч колёс и шарканьем тысяч ног. Это был караван призраков, бредущих по земле мертвецов.

Я ехал верхом рядом с повозкой, в которой Брунгильда устроила импровизированную передвижную мастерскую, и наблюдал за людьми. Человеческие беженцы, бредущие вместе с нами, смотрели на эти руины с немым, застывшим ужасом. В каждом разрушенном доме они видели своё недавнее прошлое, в каждом одичавшем поле своё потерянное будущее. Женщины прижимали к себе детей, закрывая им глаза, но дети всё равно смотрели. Смотрели широко раскрытыми, не по-детски серьёзными глазами, впитывая эту картину тотального разрушения.

Орки Урсулы, привыкшие к просторам степей и быстрым набегам, в этой медленной, тягучей процессии скорби выглядели потерянными. Они шли угрюмо, понурив головы, их обычная воинственность уступила место глухому, недоумённому раздражению. Это была не их война. Их война, это ярость битвы, звон клинков и вкус крови. А это… это было что-то другое. Это была агония, растянутая во времени, и она давила на них своей безысходностью.

Но больше всего меня поразили гномы. Они не выли, не ужасались и не злились. Они смотрели на руины с мрачной, деловитой сосредоточенностью. Я видел, как старый Торин, ехавший в своей повозке, указывает на остатки фундамента сгоревшей фермы и что-то ворчливо объясняет своим помощникам. Они не видели трагедию. Они видели плохо выполненную работу и подсчитывали убытки.

— Хороший камень, — раздался рядом со мной голос Брунгильды. Она высунулась из своей повозки, держа в руках какой-то сложный механизм, который она без устали чистила и смазывала. — Речной, обкатанный. Кладка ровная была. А стропила дрянь. Сосна, смолистая. Сгорела в момент. Использовали бы лиственницу, может, и устоял бы дом. Дилетанты.

Она говорила о разрушенной до основания деревне, которую мы как раз проходили.

— Думаю, у них были проблемы поважнее, чем выбор древесины, — заметил я, глядя на почерневший остов детской колыбели, валяющийся у дороги.

— Нет ничего важнее правильного выбора материала, — безапелляционно заявила она, с силой дёрнув какой-то рычаг в своём механизме. — Всё остальное лишь следствие. Неправильный материал, неправильная конструкция, и всё рухнет. Дом, стена, государство.