Книга Исповедь смертного греха 5, страница 60 – Макс Вальтер

Снимок был сделан под землёй, при свете налобного фонаря, из-за чего кадр дрожал. В общем, обычная любительская съёмка.

В центре стоял человек. Точнее, то, что когда-то было человеком. Белый. Не бледный, а именно белый, целиком, от макушки до ботинок, словно его облили краской и дали высохнуть. Роба на нём висела шахтёрская, с нашивкой «Рудкофф» на груди. Лицо запрокинуто, рот приоткрыт, глаза пустые, без единого намёка на радужку и зрачок. Он стоял в выработке неподвижно и смотрел прямо в камеру.

— Что это? — спросил Чесалин.

— Это Гриша Лахтин, — ответила Ольга. — Проходчик с Велены, четвёртый горизонт. Два года назад ушёл в смену и не вернулся. Через шесть суток его нашли вот таким.

Она пролистнула.

Второй снимок: стена выработки, покрытая белым налётом. Он шёл неровными пятнами с расходящимися во все стороны отростками, будто плесень, которая растёт звёздами.

Третий: короткое видео. Кто-то водит фонарём по штреку, луч выхватывает из темноты тела. Они лежат и стоят вперемешку, все белые, и ни одно не шевелится. Потом луч упирается в того, кто стоит ближе всех и он поворачивает голову за светом. На этом видео обрывается.

— Что это такое? — повторил вопрос Чесалин.

— Мы называем это заразой, — ответил широкий, — Вирус, грибок, чёрт его знает. Медиков у нас нет, а тех, что были, корпорация вывезла. Мы знаем только то, что видим сами. Оно приходит на горизонт, и через несколько суток ствол вымирает. Люди не болеют, а белеют. Их сердце больше не бьётся, а грудь не вздымается от вдоха. Потом они встают и ходят. На свету активны, в темноте замирают. Огнестрел их не берёт. Убить можно только огнём.

— И сколько планет уже заражено?

— Мы знаем о четырёх. Но их может быть больше.

— И что делает «Рудкофф»?

Ольга усмехнулась. Некрасиво, одним углом рта.

— «Рудкофф» закрывает горизонт и требует выполнения нормы по остальным. Вот и всё, что они делают.

— Они знают?

— Знают, — сказал широкий. — На Велене рапорт ушёл наверх через сутки после первого случая. А через неделю приехала комиссия, забрала образцы и уехала. А нам спустили приказ: горизонт законсервировать, о случившемся не распространяться, план выработки не снижать.

Он наклонился вперёд, и стол скрипнул под его весом.

— Там мой брат остался. На четвёртом. Мы его сожгли… сами, потому что больше некому.

В камере стало очень тихо.

— Мы не революционеры, следователь, — продолжил он. — Мы не собирались никого свергать. Мы просто работали. А нам приказывают молчать и качать ресурсы, пока наши люди белеют в забоях. Вот с этого всё и началось.

Чесалин молчал и смотрел на голограмму.

Двадцать лет он читал протоколы, в которых человеческая жизнь считалась через сумму ущерба. И он к этому привык. Он знал эту цену и знал, что она невелика. Но здесь было нечто другое…

— Почему вы сами это не опубликовали? — спросил он наконец.

— Публиковали, — усмехнулась Ольга. — Трижды. Первый материал снесли за четыре часа, второй за сутки. После третьего у нас погибли двое.

— Потому что вы террористы, — понял он. — Вам никто не поверит.

— Именно. Нам не верят, потому что читают как листовку с очередным лозунгом, — подтвердил широкий. — Поэтому нам нужен свой человек с чистым именем и аккредитацией. Чтобы материал вышел не от «Свободного пояса», а от журналиста, который провёл расследование. А кто, как не следователь особого отдела, сможет его провести?