Книга Исповедь смертного греха 5, страница 57 – Макс Вальтер

Он выдержал паузу ровно в секунду.

— На самом деле один из них жив. Его взяли и увезли в тот же вечер. Об этом не писали нигде и не напишут.

Старший молчал. Чесалин знал, что делает. Этого достаточно. Ровно столько, чтобы стало ясно: человек в теме и говорит о вещах, которых не найти ни в одном выпуске новостей. Впрочем, и проверить это было нельзя.

— Откуда знаешь? — наконец спросил старший.

— Оттуда же, откуда и всё остальное. Но оно уже не для вас.

Парень с пистолетом оглянулся на своих. Никто из них не проронил ни слова. Чесалин видел, как работает чужая голова. Проверить нельзя. Соврал или нет, непонятно. А если не соврал и с ним что-то случится, спросят с тех, кто его тронул. И спрашивать будут те, чьё имя в этом квартале произносят вполголоса. Ставка была слишком неравной и явно не стоила тех денег, которые можно сорвать с обычного госслужащего.

Старший опустил пистолет.

— Вали отсюда, — буркнул он. — И это… мы тебя не видели.

— Договорились.

Они ушли первыми. Быстро, не оборачиваясь, растворившись в темноте переулка. И через десять секунд Чесалин остался один.

Он постоял, прислонившись плечом к стене, и понял, что рубашка под пиджаком мокрая насквозь. А потом пришла вторая мысль, от которой стало совсем нехорошо. Он только что назвался их именем. Вслух, пятерым посторонним, в квартале, где новости расходятся быстрее, чем по корпоративным каналам. Через час об этом будет знать вся улица. Через два — те, кто слушает улицу.

Он не выходил на «Пояс». Он прокричал на весь район, что его якобы ждут.

А это означало, что скоро за ним придут и спросят, какого чёрта он врёт от их лица.

Чесалин оттолкнулся от стены и побрёл искать место, где можно сесть и не привлекать внимания.

Ждать пришлось меньше, чем он думал. Примерно через полтора часа, когда он сидел на бетонном парапете у заброшенной трансформаторной будки, рядом остановилась машина. Наземная, старая, с погашенными фарами. Двери открылись с двух сторон одновременно.

— Василий Петрович? — спросил кто-то из темноты.

Чесалин поднялся.

— Он самый…

— Садитесь. С вами хотят поговорить о том, кто и где вас якобы ждёт.

Ехали минут сорок, и последние десять машина шла под уклон. Чесалин не видел дороги. Его не связывали, и глаза даже глаза оставили открытыми, просто посадили в середину заднего сиденья между двумя молчаливыми парнями. Окна в салоне были тонированы так, что сквозь них читались только пятна фонарей. Потом кончились и они.

Когда двери открылись, в лицо ударило холодом и запахом сырого камня. Он выбрался наружу и осмотрелся. Они стояли в тоннеле. Широком, метров восемь в поперечнике, с полукруглым сводом, вырубленным в породе и укреплённым старыми анкерами. По стенам через равные промежутки шли ржавые кронштейны, на которых когда-то висело освещение. Теперь вместо него тянулась кустарная линия: провод, прихваченный скобами, и дешёвые светильники через каждые двадцать метров. Свет они давали жёлтый и неровный. Под ногами лежали рельсы. Узкоколейка, заросшая рыжей пылью, кое-где выдранная с корнем.

Чесалин понял, где находится, ещё до того, как ему сказали.

Так начиналось освоение любой планеты. Сначала приходил «Рудкофф». Геологоразведка, пробная выработка, оценка рентабельности. Пока бурили пробные стволы, рядом ставили первый посёлок для работяг: бетонные коробки в четыре этажа, плоские крыши, узкие окна. И если выяснялось, что руда бедная и добыча едва отбивает вложения, тогда планету выставляли на продажу.