Книга Пока сердце помнит, страница 40 – Надежда Ковалёва

— Не совсем. Оно наше. Но пусть прошлое остаётся прошлым.

На лице Доминика появилась короткая улыбка.

— Это звучит подозрительно разумно.

— Кто-то из нас должен компенсировать твоё присутствие.

Он рассмеялся. Они снова тронулись в путь, и Эмилия заметила, что дышать стало легче. Боль не исчезла чудесным образом; просто перестала быть открытой раной. Теперь это было воспоминание, а не приговор.

Они сделали остановку у небольшого постоялого двора на холме, откуда уже было видно море. Хозяин вынес хлеб, сыр, холодную курицу и яблоки во двор, потому что день оказался неожиданно ясным. За каменной стеной ветер гнал по полю высокую траву.

Эмилия села на скамью. Доминик стоял у стены, глядя вдаль.

— Ты часто видел море за эти годы? - спросила она.

— Чаще, чем следовало.

— Разве море может наскучить?

— Когда три недели не видишь ничего другого, начинаешь ценить дерево.

Она улыбнулась.

— Где тебе было лучше всего?

Доминик задумался. Раньше он рассказывал о путешествиях так, чтобы слушатели смеялись: драки, шторма, нелепые трактиры, красивые женщины. Теперь ответил иначе.

— В Лиссабоне на рассвете. Там крыши становятся розовыми раньше, чем просыпается порт. И в маленькой бухте у испанского берега, название которой я так и не выучил. Мы простояли там три дня после шторма. Было очень тихо.

— А шрам у виска откуда?

— Марсель. Один обиженный картёжник решил, что я жульничаю.

— А ты жульничал?

— Я предпочитаю говорить, что слишком удачно выигрывал.

— Ты любишь тишину?

— Иногда. Только не пустую.

Эмилия поняла, что он имеет в виду, и отвела взгляд.

— А ты? - спросил Доминик. - Куда хотела бы поехать?

Её удивил сам вопрос. В прежние годы мужчины спрашивали женщин о любимых цветах, балах, нарядах. Фредерик говорил о будущем доме в Лондоне, но никогда не спрашивал, куда она хочет поехать ради себя.

— В Италию, - ответила она. - Хочу увидеть Флоренцию. И Венецию, хотя подозреваю, что там пахнет хуже, чем обещают путеводители.

— Значительно хуже.

— Ты был?

— Один раз.

— И никогда не рассказывал Розалинде.

— Розалинде нельзя рассказывать много. Она превращает их в оружие.

Эмилия рассмеялась.

Доминик взял яблоко, но не ел.

— Я много чего тебе не рассказывал.

— После того лета ты вообще почти ничего мне не рассказывал.

— Знаю.

В его голосе не было привычной защиты.

Эмилия всмотрелась в его лицо.

— Почему ты не писал?

Доминик сел напротив.

— Сначала думал, что так будет лучше. Я боялся, что письмо ты воспримешь как обещание. Потом прошло несколько месяцев, и писать стало неловко. Потом год. Потом каждый следующий год делал молчание легче продолжать и труднее объяснять.

— То есть обычная трусость.

— Именно.

Она ожидала оправданий и не получила. Странно, но от этого старый вопрос потерял часть силы.

— Я много раз представляла причины, - призналась Эмилия. - Иногда очень драматичные. Например, что ты уехал потому, что тоже что-то почувствовал и испугался.

Доминик смотрел на неё.

— В некотором смысле ты была ближе к правде, чем думаешь.

Она нахмурилась.

— Ты ведь сказал, что приказ пришёл заранее.

— Приказ - да. Но я мог попрощаться. Не сделал потому, что после твоих слов впервые увидел в тебе не ребёнка. Это было неудобно. Я предпочёл море разговору.

Эмилия покачала головой.