Книга Недосказанное слово, страница 57 – Евгений Сухов

— Суматоха началась несусветная! Жилинский этот куда-то подевался, а я вернулся на второй этаж и увидел Генриетту Павловну.

Сказав это, Аркадий Ильич умолк и задумался, силясь восстановить в памяти события восьмимесячной давности. Задача оказалась не из легких: память — вещь прихотливая, своенравная, подчас почти насмешливая. Она живет по своим законам, неведомым и неподвластным человеческой воле.

Порой поражаешься ее странной избирательности. Какие-то обрывки фраз, случайно услышанных два десятка лет назад, врезаются в сознание намертво — не вырвешь, не вытравишь; выражение лица мимолетного собеседника остается с тобой на всю жизнь — и неизвестно зачем; старик с седой бородой, однажды наступивший тебе на ногу и даже не подумавший извиниться (а его, быть может, уже давно нет в живых), вспоминается с пугающей отчетливостью.

И в то же время действительно важное, существенное, то, что, казалось бы, должно было навсегда запечатлеться в памяти, — исчезает бесследно, стирается, словно чьей-то невидимой рукой, как мел с грифельной доски.

Возможно, и у Горского подобным образом стерлись события многомесячной давности или исказились, потому пауза и затянулась. Судебный следователь по особо важным делам не торопил его, терпеливо выжидая, пока тот соберется с мыслями.

Наконец Аркадий Горский глубоко вздохнул и, словно преодолев внутреннее сопротивление, промолвил:

— Генриетта Павловна тоже заметила меня и велела помочь. Я кинулся к окнам — стал распахивать их настежь, впуская холодный воздух, и тут же принялся вместе с остальными сбивать пламя. Под руку попалась какая-то душегрейка, ею я и хлестал по огню на занавесках. Помню, что в комнате стоял удушливый дым, резал глаза, в горле першило. Все было как в дурном сне. Все вокруг метались, чего-то орали! Какие-то незнакомые люди — лиц их я так и не запомнил — лили воду на огонь, топтали тлеющие тряпки, сипло переговаривались… А потом все произошло почти сразу: во дворе загрохотали колеса, появились полицейские, за ними — карета «Скорой помощи». Матрену, бережно укутанную во что-то темное, поспешно вынесли и увезли.

— До больницы она не доехала. Умерла, бедняжка, — сокрушенно произнес Иван Федорович и мельком глянул на Аркадия Горского.

Что он надеялся увидеть? Жалость? Раскаяние? Или подчеркнутое равнодушие?

— Я знаю, — промолвил Аркадий Ильич, и глаза его сделались печальными. — Чистая была девушка, добрая… Другой такой я и не встречал. Вы найдете того, кто это сделал? — с надеждой спросил он.

— Я постараюсь, — заверил собеседника судебный следователь по особо важным делам.

Прощались тепло, почти по-приятельски, а не как следователь со свидетелем.

А может, Горский вовсе и не свидетель? Тогда кто же он на самом деле?

В портерную Иван Федорович зашел на следующий вечер. Народу было много, да и напитков целый перечень. Выбирай — не хочу! Портер, пиво и медовый напиток были популярны у слободчан, хотя темное пиво было дороговато для человека работного, а тем более перебивающегося случайными заработками. Пиво шло в разлив, портер же продавался в бутылках, которые служка портерной открывал специальным крючком с ручкой.

Когда судебный следователь вошел в питейное заведение, к нему тотчас подлетел служка: