Книга Недосказанное слово, страница 56 – Евгений Сухов

Впрочем, и в этом алиби еще предстояло удостовериться. А значит — следовало наведаться в портерную и отыскать хотя бы одного свидетеля, помимо мальчика Коли, который сумел бы подтвердить, что вечером шестого августа 1903 года, около половины десятого, господин Горский действительно находился там и даже успел выпить, пусть и второпях, бутылку пива.

Пожалуй, сделать это следовало сразу же после допроса Горского.

— И что, повидались вы с этим Степаном? — прервал затянувшуюся паузу Иван Федорович.

— С каким Степаном, простите? — недоуменно глянул на судебного следователя по особо важным делам Аркадий Ильич.

Верно, он тоже, как и его собеседник, какое-то время был погружен в свои раздумья и потерял нить разговора.

— С официантом, что задолжал вам синенькую, — уточнил судебный следователь.

— А-а, не получилось… Он в тот день не явился, — ответил с некоторой досадой Аркадий Горский. — Я посидел немного, выпил бутылку пива, да и ушел. На выходе повстречал сынишку. Он прибежал за мной, чтобы сказать, что в нашем доме на втором этаже разгорается пожар. И мы быстро пошли домой. Когда подходили к дому, из окон второго этажа уже вовсю валил дым. Я передал сынишку жене и поднялся на второй этаж. Квартира Генриетты Павловны вся была в дыму.

— И что вы там увидели?

— Я заметил, что мебель в ее гостиной передвинута и стоит не на своих местах, но посчитал, что так было сподручнее, чтоб тушить пожар. А горело сразу в нескольких местах. Какие-то люди уже пытались сбить огонь, но тщетно. А потом я обратил внимание на тело, лежавшее подле дивана. Присмотревшись, понял, что это была Мотя, Матрена Кулебякина, горничная и компаньонка нашей Генриетты Павловны. Я подумал было, что она задохнулась от дыма и поэтому лишилась чувств, и хотел вынести ее из комнаты, но меня опередил какой-то чернявый мужчина. Как я потом узнал, это был тот самый Таврион Жилинский. Он схватил Мотю и потащил к лестнице, приговаривая, что тело ее он уж никому не отдаст. Он был сильно выпивши, и я стал помогать ему, боясь, что он уронит Мотю. Вместе мы стащили Матрену на первый этаж и положили на кухне, где не было гари и дыма. Только тут я заметил, что Мотя в крови и на шее у нее рана…

— И как вы думаете, это именно Таврион Жилинский напал на горничную Матрену Кулебякину, поджег квартиру госпожи Свирской и, возможно, покушался на ее ценности? Или же действовал кто-то другой? — воспользовавшись возникшей паузой, поинтересовался судебный следователь по особо важным делам.

— Теперь уж и не знаю, после того, что вы мне сказали, — пожав плечами, ответил Аркадий Горский. — Поначалу будто бы все указывало на него. И на месте преступления он оказался в числе самых первых, а возможно, и изначально там находился. И Матрену тащил на первый этаж, как считалось ранее, с целью сокрытия улик и настоящего места преступления, а вовсе не из-за того, чтобы она до смерти не задохнулась. А теперь уж не знаю, на кого и подумать, — заключил Аркадий Ильич и как-то сконфуженно посмотрел на Ивана Федоровича. Будто был виноват в том, что не назвал имени настоящего убийцы.

— Вот-вот, и я о том же, — как бы вторя ему, произнес Воловцов и, покачав головой, посетовал на сложившиеся обстоятельства как можно искреннее: — Теперь и подумать-то не на кого. Прямо как слепой на перепутье… Ла-адно, — протянул Иван Федорович. — Что было после того, как вы с Жилинским перенесли раненую Матрену Кулебякину на первый этаж и оставили на кухне?