Книга Гонец в преисподнюю, страница 150 – Генри Лайон Олди

Куда больше меня интересовал полученный клочок бумаги. Записка, чем ты написана? Не тушью, это я вижу. Столбик иероглифов напоминал скромные, нарочито простые пейзажи, которые в минуты досуга рисовал святой Иссэн. Что же он брал для работы? Нет, не кисть, это я помню.

Отложив выводы на потом, я сунул бумагу в рукав.

Господин Уваи ждал нас за воротами дзайбан-бугё, возле караулки. Строгое одеяние из тёмного шёлка — грозовое небо с контурами туч, легко намеченными серебряным шитьём. Непременная «воронья» шапка. Сумрачная тень на лице.

Он уже знает, уверился я.

Вряд ли дзайбан ждал у караулки долго: без сомнения, его известили о нашем приближении. Но сам факт ожидания говорил о многом.

— Рад вас видеть, Уваи-сан. Мы дружно поклонились.

— Рад встрече, господа.

Ответный поклон дзайбана был выверен до единого бу^[30]: достоинство старшего по рангу, уважение к собеседникам и сообразность ситуации.

— Рэйден-сан, у меня к вам разговор. Не соблаговолите ли сопроводить меня в главную управу?

— Почту за честь.

Я обернулся к моим спутникам:

— Ждите меня у нас.

И последовал за дзайбаном.

Приёмная была, как водится, на первом этаже: возвышение с низким столиком чёрного дерева и складным стулом. Письменные принадлежности разложены в идеальном порядке, перед возвышением — полукруг циновок для посетителей. На стенных панелях цвета корицы — две картины, справа и слева: журавль взлетает из зарослей тростника и закат над горой Фудзи.

Обе картины, как по мне, писал истинный мастер. Впрочем, я не знаток живописи.

Личный кабинет господина Уваи, который располагался за приёмной, оказался на удивление скромным. Если приёмная была раза в полтора больше моей, то кабинет — в полтора раза меньше. Светло-кремовые стены, одна-единственная картина в простой рамке без резьбы и позолоты: зимний пейзаж.

Я вгляделся.

Пожилой, бедно одетый мужчина и две женщины (жена? дочь?) брели по горной дороге. Над людьми нависли голые ветви деревьев — руки старца, прошитые чёрными узловатыми жилами. Шапки снега гнули ветви к земле: вот-вот они с треском обломятся, рухнут на путников. Знаток я или не знаток, но клянусь, я ощутил морозное дыхание настоящей зимы, расслышал скрип снега под ногами и треск ветвей, готовых сломаться под непосильным грузом.

— Это настоящий шедевр! — выдохнул я.

— Рад, что вы оценили.

— Как зовут художника?

— Это последняя работа Снежной Лодки^[31]. Картине более ста пятидесяти лет. «Разбрызганная тушь» — этой технике мастер обучался в Чжунго. Разумеется, ещё до карантина.

Не оттиск. Не копия. Оригинал. Стоимость такой драгоценности я и представить не мог. Дело, конечно, не в деньгах. Вернее, не только и не столько в деньгах. «Разбрызганная тушь»? Манера Снежной Лодки напомнила мне пейзажи святого Иссэна, хотя, конечно, старый настоятель не обладал столь могучим талантом. Пейзажи — и записку, присланную носильщикам опасными людьми. Какие странные мысли приходят в голову!

— Восхитительно! Картина просто дышит тревожным ожиданием.

Тревожное ожидание. Его я испытывал сейчас. Захоти художник, умерший полтораста лет назад, изобразить моё нынешнее состояние — ничего лучше он бы не сделал.

— Тонко подмечено, Рэйден-сан.

Я с трудом оторвал взгляд от картины. Хотелось провалиться туда, в холод и ветер, и брести, брести вдаль вместе с путниками к неведомой цели — в надежде, что ветви выдержат и не размозжат нам головы, а дорога приведёт к теплу домашнего очага.