Книга Гонец в преисподнюю, страница 149 – Генри Лайон Олди

Очень хорошо. Пусть бегут.

— Возвращаемся, — скомандовал я.

Мы вернулись ко входу на мост и вразвалочку пошли вдоль берега, к началу узкой тропинки. Времени это заняло немного. Когда мы добрались до цели, Хига и Ёхэку уже стояли там. Своей волей они не стояли бы, но выбора им не оставили. Носильщиков держали за шивороты безрукавок сыновья Мияги, Дадзай и Сикура, время от времени давая каждому пинка или затрещину.

С утра парни сменились у ворот — и с превеликой радостью, чтоб не сказать, гордостью отправились сопровождать нас. Про запасную тропинку, ведущую с берега наверх, я поведал им заранее, дав соответствующие распоряжения.

Собственно, мне было важно выяснить: побегут носильщики, которых подкармливал дом Канасуку, узнав, что к ним идёт муж их постоянных заказчиц, или не побегут?

Побежали. Испугались.

Значит, нам есть о чём поговорить.

— Господин! Мы ни в чём не виноваты! — заорал тот носильщик, что был повыше. — Мы честные люди!

— Знаешь, что такое «взмах ласточкиного крыла»? — спросил я.

— Птичка летит? — предположил носильщик пониже.

Кажется, он ждал любой вопрос, кроме этого.

— Вот эта штука летит, — я тронул деревянный меч за поясом. — Летит и прилетает. Ломает челюсть в трёх местах, и ты с тех пор пьёшь жидкую кашицу, и всё. Нравится?

— Вам нельзя убивать! — воскликнул высокий. — У вас журавль!

— Нельзя, — согласился я. — Поэтому мы что?

— Что? — тупо повторил низкий.

— Мы отлично умеем мучить, не убивая. Солжёшь мне — и будешь жить долго и несчастливо. Итак, вы должны были вчера забрать моих женщин из усадьбы?

Высокий понурился:

— Мы, господин.

— И не забрали?

— Нет, господин.

— Почему?

— Нам запретили, господин.

— Кто?

— Не можем сказать, господин, — вмешался низкий. — Простите, не можем.

— «Взмах ласточкиного крыла», — напомнил я.

— Лучше кашица, — вздохнул высокий. — Жить долго и несчастливо — это ведь всё равно жить? Так ведь, господин? Опасные люди запретили: скажу, кто, и не буду жить. Да и не видел я их, опасных: мальчишка прибежал, записку принёс. А теперь бейте, мучьте, ваша воля.

— Ваша воля, — повторил низкий.

— Избить их? — услужливо предложил Дадзай. — До полусмерти?

— Посадить за решётку? — подхватил Сикура. — У нас в управе? А потом, конечно, избить?

— Записка при тебе? — спросил я высокого.

— Да, — кивнул тот. — За подкладкой. Дозвольте, я вытащу?

Я кивнул Дадзаю: ослабь хватку.

Получив немного свободы, высокий дёрнул тёплую подкладку безрукавки — слева, где сердце. Лопнули нитки: похоже, в этом месте подкладка была пришита на скорую нитку и держалась на честном слове.

— Вот, господин.

Я взял обрывок дешёвой бумаги. Иероглифы были мне незнакомы.

— Мияги-сан, что здесь написано?

— «Никуда сегодня не ходите, — прочёл Мияги, взяв у меня записку. — Ослушаетесь, хуже будет. Лучше напейтесь, вот деньги». Опасные, значит, люди: угрожают, письма пишут, ещё и денег дают…

— Избить их? — вспомнил Дадзай, глядя на отца.

— Бросить за решётку? — подхватил Сикура. — А потом, конечно…

— Не надо, — отмахнулся я. — Пусть идут, не держите их.

Носильщики упали на колени, рассыпая тысячи благодарностей моему милосердию, превышающему милосердие будды в тысячу раз. Они не знали, что милосердие тут ни при чём: всё, что носильщики знали, они уже рассказали, а обвинить их я не мог. Не выполнить заказ, напиться в хлам вместо этого, — какое тут преступление?