Книга Гонец в преисподнюю, страница 147 – Генри Лайон Олди

— И на здоровье, — радовался Широно. — От голода — это нас не касается, это уже естественная смерть. А если шею перерубить…

— Сломать, — напоминал Мияги. — Клинок-то тупой!

— А если шею сломать — тут будда Амида тебя и слушать не станет!

Я старательно повторял указанные действия, мысленно ужасаясь последствиям. Архивариус упражнялся вместе со мной — в сложившихся обстоятельствах наука Широно шла на пользу и бывшему королевскому телохранителю.

Хисатака вернулся в полночь.

Барабан в главной управе отбил девять ударов, возвещая час Крысы. Я сердцем почуял, что Хисатака здесь, раньше, чем его торопливые шаги прозвучали в коридоре. Открыв дверь, парень сразу упал на колени.

— Госпожи Ран в загородной усадьбе нет, — доложил он без долгого вступления. — Утром они вместе с Каори и Момико-тян уехали в город. За ними прибыл паланкин, он был заказан заранее. С тех пор в усадьбе их не видели.

Парень понурил голову: гонец, принёсший дурную весть.

Я же ощутил спокойствие. Невообразимое, безбрежное, всеобъемлющее, ледяное спокойствие, — его, наверное, следовало бы звать как-то иначе, только я не знал, как. Всё страшное уже произошло. Ожидание было хуже. Неизвестность была хуже.

Двойственность — хуже.

«Пресеки свою двойственность, и пусть один меч сам стоит спокойно против неба!» — говаривал святой Иссэн, цитируя уж не знаю кого.

Сейчас всё было так плохо, что даже хорошо. Я принял это, осознал, впустил в себя. Что теперь? Страдать? Мучиться ужасными картинами? Воображать последствия, перебирать кошмар за кошмаром, словно бусины чёток? Пить свою кровь, выедать костный мозг?! В этом не было ни капли смысла, ни песчинки пользы. Убийственный жар, вскипев в моей душе при словах Хисатаки, угас без остатка; я остыл, закоченел, словно мертвец. И не тот мертвец, что без движения лежит в могиле, равнодушный ко всему, а мертвец деятельный, предприимчивый, беспощадный.

Торюмон Рэйден, ты водил знакомство с подобными мертвецами. Всё, что ими двигало, побуждая прах к поступкам, называлось жаждой мести. Посмотри в зеркало, — не узнаешь ли ты одного из них?!

— Гонец в преисподнюю, — с улыбкой, заставившей Хисатаку задрожать, произнёс я. — Ещё недавно я думал, что это мы стали гонцами, открыв дело по заявлению покойной госпожи Минчу. Мы открыли дело, считал я, и демоны гурьбой полезли наружу. Как я ошибался! Преисподняя здесь, в этом кабинете, и ты, Кабаяма Хисатака, — гонец из внешнего мира. Ты только что распахнул дверь настежь.

Я встал на краю помоста:

— Демонам пора на выход, нас ждут.

…отпустил всех до утра.

Ну как отпустил — выгнал из кабинета, иначе они бы не ушли.

Стояла глухая ночь. Ворота в городе давно были заперты — и наши, на территории дзайбан-бугё, и квартальные. Наши — ладно, сыновья Мияги открыли бы без лишних вопросов, и квартальные — ладно, Рюхо мог бы выписать пропуска. Но он этого не предложил, и никто не попросил. В итоге все просто разбрелись по управе — кабинеты, архив, канцелярия.

Спали или нет, — не знаю.

Сам я спал или нет, — не знаю.

Сидел на помосте, бродил по помосту, лежал на помосте, выяснил, что мне давит в бок, ну да, конечно, забыл вытащить боккэн из-за пояса; вытащил, положил рядом, снова сел, — зачем тогда вытаскивал? — не думал о Ран, не думал о Момико, не думал о Каори, совсем о них не думал, намечал какие-то пути, принимал какие-то решения, отвергал, принимал другие; так, наверное, созревает плод, не осознавая, что зреет.