Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 369 – Pauline Lents

Когда всё стихло, они остались лежать на диване среди сбившихся подушек и брошенной одежды. Паулин устроилась у него на груди и перебирала пальцами тёмные волосы, то приглаживая их, то цепляя ногтем и закручивая вокруг фаланги. Между пальцами Лирхта тлела табачная скрутка; дым поднимался к потолку тонкой полосой, пока он без особого интереса следил за ней сквозь полуприкрытые веки. Очередная затяжка закончилась усмешкой.

— Скажи… — дым вышел вместе с коротким смешком. — Этот чудик всё почувствовал?

— Почувствовал, — Паулин прыснула, сильнее прижимаясь щекой к его груди. — Причём достаточно подробно. Где-то посередине назвал меня шлюхой и потребовал немедленно прекратить.

— Какая неожиданная трагедия, — хмыкнул Лирхт, уже не удержав собственного смеха. — Обязательно передай ему мои соболезнования. Особенно за ту часть, которую он был вынужден прочувствовать наиболее отчётливо.

Рука свесилась с края дивана; он стряхнул пепел с табачной скрутки в стоявшую на полу пепельницу и снова устроился удобнее, пока Паулин, всё ещё посмеиваясь, продолжала лениво перебирать волосы у него на груди.

1

Несколько дней после смерти короля прошли в почти бесшумном перераспределении власти. Всё, что ещё недавно сходилось к королевскому столу, теперь стекалось к Лирхту: донесения из провинций, казённые ведомости, назначения, распоряжения гарнизонам, прошения и переписка, прежде терявшаяся между печатями нескольких домов. Альбрехт был мёртв; за Шион больше не стояло имени, способного что-либо потребовать; дом Ленц опустел ещё тогда, когда Паулин и Люси перешли под крышу Альвескардов. Старые гербы всё ещё висели над воротами, прежние титулы ещё произносились вслух, но противовеса уже не существовало: государство незаметно привыкало повиноваться одной руке.

Утро настигло Паулин шелестом колец по карнизу. Тяжёлая портьера отодвинулась, и в спальню хлынул бледный дневной свет, почти сразу добравшийся до её лица и беспощадно вырвавший из сна. Недовольный стон утонул в подушке; она отвернулась к стене и натянула одеяло почти до макушки, словно этим ещё можно было отсрочить пробуждение и не замечать ни солнца, ни Гертруды, ни уже начавшегося дня.

— Просыпайтесь, госпожа, уже пора вставать, — ровно произнесла Гертруда, поправляя складку отведённой портьеры; привычная невозмутимость в её голосе заранее исключала всякую надежду на снисхождение.

— Гертруда, свали, — мрачно донеслось из-под одеяла.

Гертруда всё же подошла к постели и, ухватившись за край одеяла, осторожно потянула его вниз. Сопротивление последовало тут же: ткань натянулась в руках, а из её глубины показалось возмущённое лицо Паулин, ещё помятое сном.

— Матушка, смилуйся, — простонала она совершенно по-детски, вцепившись пальцами в одеяло. — Ещё пять минут. Клянусь, потом встану.

Служанка чуть приподняла брови; пальцы сами ослабили край одеяла, а строгость в лице сменилась растерянной мягкостью. Сказанное со сна, без привычной колкости и защиты, выдало Паулин куда сильнее, чем она позволила бы себе наяву: сколько бы ни огрызалась, ни спорила, ни прогоняла Гертруду прочь, относилась к ней уже не как к прислуге.

— Ладно, — уголки губ Гертруды всё-таки приподнялись; она отпустила одеяло и направилась к двери. — Пять минут, госпожа. Не больше.