Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 330 – Pauline Lents

Взор задержался на Готье, а угол рта едва заметно дрогнул.

— В противном случае состояние жрицы с подавленной волей, признаться, представляет известное удобство. Разумеется, Синклит не настолько жесток, чтобы карать виновную столь изощрённым образом, оставляя ей лишь возможность изнутри наблюдать за действиями собственного тела, — в последних словах насмешка уже не скрывалась. — Миорель достаточно признать то, что прежде она с завидным упорством отрицала: людей она пожирала не по необходимости, а по собственной прихоти и ради удовольствия; возложенное на неё попечение о душах исполняла лишь тогда, когда находила это для себя занимательным; к запрещённой силе обращалась неоднократно, в том числе дерзнув возвращать умерших, а перед смертными являла то, что по самому своему положению обязана была от них скрывать. Когда же Синклит призвал её к ответу за всё перечисленное, должного почтения она также не обнаружила. Так что если на этот раз ей всё-таки удастся найти в себе раскаяние, признать собственную вину и принять ответственность за содеянное, мы, пожалуй, окажемся достаточно милосердны, чтобы позволить ей распоряжаться хотя бы собственным телом.

Взгляд Праевидуса переместился на Лирхта и заметно потяжелел.

— Потому советую воздержаться от братоубийства, — произнёс он уже без прежней насмешки. — Если тебе не удастся убедить собственную жену изменить свои намерения, а вместе с твоим братом исчезнет и последний способ удержать её в пределах допустимого, можешь заранее распорядиться о новой могиле. На этот раз Синклит едва ли станет долго обсуждать меру наказания.

Довольство Готье ещё не успело сойти с лица, когда выражение вдруг изменилось, оборвавшись на полуслове вместе с едва заметной усмешкой. Всё вокруг словно отступило: Праевидус, советники, даже стоявший рядом брат перестали иметь значение, пока одна ладонь легла на висок, следом за ней другая, и пальцы с силой вдавились в волосы. Он закрыл глаза, вслушиваясь в то, что сперва едва различалось среди собственных мыслей: далёкое, рваное эхо, в котором отдельные слова терялись под напором чужой боли. Однако голос не исчезал, напротив, проступал всё яснее, обретая знакомые интонации, и вскоре Готье уже целиком сосредоточился на нём, забыв и о Синклите, и о том, что ещё мгновение назад происходило перед возвышением.

— Готье… ты где вообще?.. — голос прорвался неровно, с короткими провалами между словами. — Я тебя чувствую, мерзость. Только какого чёрта ты так далеко?.. Вернись уже. Мне и без тебя сейчас достаточно паршиво.

Следом пришёл новый обрывок, уже яснее, хотя часть слов всё ещё терялась в болезненном, сбитом ритме.

— Я скучаю, мой противный и красивый пудель… — вместе с признанием до Готье докатилось острое, почти обжигающее отвращение, вспыхнувшее в ней самой за то, что эти слова вообще прозвучали. — Никчёмная тварь, вернись домой. Когда ты рядом, меня хотя бы так не выворачивает. Ненавижу тебя… и всё равно вернись. Мне спокойнее, когда ты здесь.

Ответ вырвался сам, прежде чем Готье успел понять, что произносит его уже не внутри связи, а вслух.

— Я тоже скучаю, любимая, — выдохнул он, и непривычная мягкость собственного голоса заставила его едва заметно поморщиться. — Потерпи немного. Скоро вернусь.