Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 307 – Pauline Lents

— Смешно тебе, свинья? — палец сильнее вдавился в ткань, тогда как голос, напротив, становился всё тише. — Свои старые обиды можешь носить при себе сколько угодно, но вплетать их в то, что касается моей дочери, ты не посмеешь. Я читала ей повесть, а не твой очередной способ напомнить мне о прошлом.

Улыбка на его лице не исчезла, только застыла, утратив прежнее веселье. Челюсть чуть напряглась, пальцы медленно легли на край стола; вспышку раздражения он задавил прежде, чем она получила хоть сколько-нибудь откровенное выражение.

— Почему же? — голос остался ровным, почти учтивым. — По-моему, ребёнку полезно с самого рождения знать правду о матери: она удивительно легко оказывается доступна всякому, кто вовремя протянет руку.

Последние слова не вызвали новой вспышки. Напротив, напряжение в её лице начало понемногу уходить, уступая чему-то куда более неприятному. Палец отступил от его груди, голова чуть склонилась набок, а на губах медленно проступила мягкая, почти ласковая улыбка, будто за нанесённым оскорблением она вдруг обнаружила нечто гораздо более занятное.

— Кажется, я поняла, в чём дело, Готье, — протянула Паулин, разглядывая его с откровенным любопытством.

Бровь напротив слегка поднялась. Раздражение всё ещё держалось в напряжённой линии рта, однако поверх него проступил вопросительный интерес, и этого оказалось вполне достаточно.

— Может, всё дело в том, что это не твой ребёнок? — улыбка стала чуть шире, хотя голос сохранил прежнюю почти нежную мягкость. — Хотелось, чтобы хоть кто-нибудь однажды назвал тебя отцом? Обидно, наверное, когда неверная леди всё-таки родила, только не от тебя.

Кресло резко отъехало назад. Готье поднялся одним движением и перехватил её прежде, чем между ними успела возникнуть дистанция; толчок отбросил Паулин к стене, спина глухо встретилась с камнем, а следом обе руки оказались подняты по сторонам от тела. Пальцы сомкнулись на запястьях уже без прежней осторожности, удерживая с такой силой, что за ровным выражением лица всё явственнее проступала сорванная ею выдержка.

— На твоём месте я бы всё-таки научился вовремя закрывать рот, — произнёс Готье тихо, сильнее сжимая её запястья. — Тебе сейчас слишком многое приходится получать из моих рук, чтобы так старательно портить мне настроение.

Вместо ответа Паулин лишь откинула голову к холодному камню и расхохоталась, даже не пытаясь освободить руки. Смех вышел лёгким, почти счастливым, совершенно несообразным ни его хватке, ни положению, в котором она оказалась.

— Как же всё-таки великолепно тогда работали травы Шион, — выдохнула она сквозь смех, опуская голову и снова глядя ему в лицо. — Надо будет всё-таки поблагодарить её. Представь, какая могла случиться досадная ошибка.

Её смех ещё не успел стихнуть, когда пальцы на запястьях сжались сильнее, а на и без того напряжённом лице резче обозначились желваки. О травах Шион он знал давно, и сама новость не могла задеть его теперь; куда хуже оказалось удовольствие, с которым Паулин напоминала о собственной предусмотрительности, превращая старую обиду в очередную насмешку. Готье позволил ей досмеяться, не отводя глаз, затем неожиданно разжал пальцы. Освободившиеся руки едва успели опуститься, когда он сместился ближе и с тяжёлой, выверенной силой ударил коленом в живот. Тело согнулось, дыхание оборвалось, а следом пришёл резкий толчок, лишивший её опоры; оторвавшись от стены, Паулин рухнула на каменный пол.