Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 308 – Pauline Lents

— Можешь не расхваливать эту дрянь, Миорель, — голос сорвался ниже, уже почти без прежней выдержки. — Я прекрасно помню, как старательно ты пила её после наших ночей, лишь бы от меня в тебе ничего не осталось.

Кашель вырвался жёстко и сухо. Упершись ладонью в камень, Паулин перевернулась на бок и подняла к нему лицо, пока дыхание понемногу возвращалось к прежнему ритму. Готье шагнул ближе; подошва тяжело легла рядом с её головой, почти у самого виска, отсекая удобный путь для подъёма.

— Столько усилий, чтобы оставить меня в прошлом, — произнёс он сверху. — Только теперь тебе придётся смириться с тем, что без меня ты уже не обойдёшься.

Тёмно-зелёный свет начал собираться в раскрытой ладони, сперва проступая тонкими прожилками между пальцами, затем наливаясь всё более плотным, глубоким свечением. Готье опустил глаза к собственной руке, спокойно проследил за тем, как энергия сгущается под кожей, и только после этого снова посмотрел вниз. От ладони к Паулин потянулись тонкие светящиеся нити, медленно расправляясь в воздухе. Она нахмурилась, провожая их настороженным взглядом, не понимая ни природы вызванной им силы, ни того, зачем он вообще решил воспользоваться ею теперь, однако выяснять это рядом с ним явно не собиралась.

Ладонь упёрлась в пол, тело поднялось одним быстрым усилием. Паулин уже развернулась к двери, когда движение внезапно оборвалось: ноги перестали слушаться, следом тяжёлой неподвижностью налились руки и плечи. Она попыталась удержаться, перенести вес вперёд, сделать хотя бы ещё шаг, но пальцы разжались, колени подломились, а сознание погасло прежде, чем тело успело коснуться камня.

Зелёные нити втянулись обратно и растворились в ладони. Готье дождался, пока её тело окончательно обмякнет, после чего подошёл ближе и присел рядом. Осторожно подхватив Паулин под плечи, он поднял её с холодного камня и устроил поперёк собственных ног, придерживая одной рукой за спину, чтобы голова удобно легла на бедро. Торопиться он больше не собирался. Оставалось лишь сидеть рядом с неподвижной женщиной и ждать, пока начнётся то, ради чего он заставил её уснуть.

3

Темнота не удержалась ровной. Сначала в ней не было ни образов, ни звуков, только тяжесть собственного тела, оставшегося где-то далеко, за пределами сознания, и чужое тепло под затылком, которое постепенно перестало ощущаться. Потом исчезло и оно. На его месте проступили запах холодного камня, сухого воска и металла, шорох тяжёлой ткани по полу, далёкий звон посуды за закрытыми дверями. Воспоминание не открылось перед ней картиной, оно медленно сомкнулось вокруг, возвращая вес конечностям, тесноту высокого воротника, давление корсажа на рёбра, знание чужих правил, давно прожитое телом. Настоящее отступило окончательно, и вместе с ним исчезла Паулин, оставив внутри происходящего ту, которой всё это принадлежало прежде.

День ритуала начинался без праздника. Дом с раннего утра жил сухой, размеренной подготовкой: по коридорам проходили слуги с закрытыми сосудами и свёрнутыми полотнищами, за дверями звенел металл, отрывистые распоряжения гасли раньше, чем успевали превратиться в разговор. Никто не украшал переходы цветами, не собирал музыкантов, не говорил о счастье; союз двух родов не нуждался в подобных человеческих утешениях. Когда Миорель вывели из покоев, на ней уже лежало тяжёлое чёрно-красное ритуальное платье, плотно стянутое на талии и груди, с багряной вышивкой вдоль рукавов и подола. Оно не делало её невестой, лишь отмечало женщину, чьё имя через несколько часов должно было быть закреплено за другим домом.