Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 306 – Pauline Lents

— Куда вы? — Гертруда отложила шитьё, провожая её глазами.

— К тому, кто позволил себе дописать эту повесть, — произнесла Паулин ровно, перехватывая книгу удобнее.

Не взглянув больше ни на Гертруду, ни на ребёнка, она вышла из библиотеки и тихо прикрыла за собой дверь. Первые шаги пришлось намеренно замедлить: ярость уже поднималась слишком быстро, горячо и почти осязаемо, а вместе с ней натягивалась та самая связь, через которую Готье слишком легко улавливал резкие перемены в её состоянии. Позволить ему почувствовать приближение означало подарить лишнее время на подготовку. Дыхание постепенно выровнялось, пальцы перестали стискивать переплёт, лицо вернулось к привычной холодной неподвижности; всё, что хотелось сделать с автором чужого окончания, пришлось затолкнуть глубже, оставив снаружи лишь ровное раздражение, достаточно привычное, чтобы не вызвать подозрений.

Лестница широким пролётом уходила вниз, от восточного крыла к первому этажу. Паулин спускалась без спешки, держа книгу у бедра; встречные слуги молча уступали место у перил и проходили дальше, не находя в её неторопливости ничего необычного. Чем ближе становился нижний этаж, тем крепче приходилось удерживать злость внутри, не позволяя ей прорваться раньше времени, и только когда впереди показался коридор, ведущий к лаборатории, пальцы вновь плотнее сомкнулись на переплёте.

Дверь открылась почти беззвучно. За длинным рабочим столом Готье сидел к ней спиной, склонившись над записями; рядом поблёскивало стекло расставленных в строгом порядке флаконов, перо неторопливо двигалось по бумаге. Тихий щелчок створки он, разумеется, услышал, однако оборачиваться не стал. Лишь чуть выпрямился, будто присутствие за спиной подтвердило именно то, чего он ожидал.

— Всё-таки смирилась, милая? — уголок губ едва заметно дрогнул, пока он выводил последнюю строку. — Боюсь разочаровать: за новой дозой ты пришла рановато. Придётся немного потерпеть.

Шаги приблизились спокойно, без той резкости, которая могла бы его насторожить, и только когда они остановились совсем рядом, перо замерло над бумагой. Готье чуть повернул голову, затем начал разворачиваться всем корпусом, и книга сорвалась с места короткой тяжёлой дугой. Переплёт с сухим, плотным ударом пришёлся прямо по лицу; кресло дёрнулось назад, бумаги на столе съехали в сторону, а недавняя усмешка исчезла прежде, чем он успел разобраться, чем именно его ударили.

Голова невольно отвернулась вслед за ударом. Выпрямившись, Готье опустил глаза на книгу в её руке, узнал знакомый переплёт и только потом посмотрел на Паулин. Понимание проступило почти сразу: губы дрогнули, в глазах мелькнуло откровенное веселье, тихий смешок вырвался прежде, чем он успел его сдержать, и вскоре уже перешёл в настоящий смех. Он откинулся на спинку кресла, всё ещё поглядывая на книгу, будто собственная приписка, вернувшаяся к нему столь выразительным способом, показалась куда забавнее самого удара.

Смех оборвался вместе с резким движением её руки. Книга полетела в камин, ударилась переплётом о полено и раскрылась прямо в огне; пламя тут же ухватилось за сухую бумагу, побежало вдоль нижних краёв, стягивая их чёрной ломкой каймой. Паулин проводила страницы глазами лишь до тех пор, пока огонь не добрался до последнего листа с припиской, после чего резко повернулась обратно и жёстко упёрла палец ему в грудь.