Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 309 – Pauline Lents

Помещение оказалось небольшим, почти суровым: гладкие каменные стены, узкие полосы света сверху, тёмный пол и свидетели, выстроенные вдоль стен с той неподвижностью, которую в Альвескардах, казалось, воспитывали раньше речи. В центре уже стоял Готье, облачённый в чёрное, без торжественной улыбки и без попытки изобразить нежность там, где её не требовалось. Миорель успела лишь скользнуть по нему глазами, когда среди стоявших чуть поодаль мужчин заметила незнакомого прежде человека. Он не выделялся одеждой и не пытался привлечь внимание, но глаза почему-то остановились именно на нём: высокий, неподвижный, тяжелее сложенный, чем Готье, с жёстко убранными назад волосами и лицом, на котором чужой ритуал не оставлял почти никакого выражения.

Первые слова обряда прозвучали на старом языке, сухо и без напева, заставляя вернуть внимание к происходящему перед ней. Советник стоял чуть сбоку, читая формулы с той бесстрастной точностью, которая превращала союз не в обещание, а в запись о передаче права: имя, кровь, дом, обязанность продолжить род. Готье сделал шаг навстречу только тогда, когда того потребовала очередная строка. Ладонь легла на шею Миорель спокойно, почти церемонно, пальцы сомкнулись под челюстью и удержали голову прямо. Нежности в жесте не было, но и грубости он не позволил себе больше необходимого, словно даже прикосновение здесь подчинялось заранее установленной форме.

— Признаёшь ли ты дом Альвескардов последним домом, с которым будет связано твоё имя? — произнёс советник уже на понятном ей языке.

Ответ был известен всем ещё до того, как она открыла рот. Миорель произнесла положенную формулу ровно, однако глаза сами собой ушли в сторону и снова нашли незнакомца у стены. Теперь он смотрел прямо на неё, не оценивающе и не с тем праздным любопытством, которое мелькало на лицах некоторых свидетелей. Его собственное выражение почти не менялось, оттого отвернуться становилось только труднее. Пальцы Готье чуть сильнее сжались под её челюстью, напоминая, где именно следует держать внимание, и Миорель вновь повернулась к нему.

Следующая формула потребовала крови. Служитель вынес тяжёлую чашу из тёмного металла и остановился между ними, держа её обеими руками; рядом на узкой подставке лежал ритуальный нож, слишком короткий для оружия и слишком острый, чтобы его назначение вызывало сомнения. Миорель протянула ладонь прежде, чем советник успел повторить приказ. Пальцы Готье сомкнулись на её запястье, разворачивая кисть вверх, лезвие прошло поперёк кожи одним точным движением. Боль вспыхнула чисто и ярко, кровь быстро наполнила линию пореза и потекла к основанию ладони; несколько тёмных капель сорвались в чашу, следом вытянулась тонкая непрерывная нить. Она не дёрнулась, только медленно втянула воздух сквозь зубы и снова, совершенно некстати, ощутила на себе чужое внимание со стороны стены.

Незнакомец всё ещё смотрел. Теперь в его неподвижности обнаружилось нечто почти вызывающее: вокруг следили за исполнением обряда, за чашей, за советником, за правильностью каждого жеста, а его интерес проходил мимо всего этого и упирался непосредственно в неё. Миорель задержала глаза дольше дозволенного, сама не понимая, что именно пытается прочитать в чужом лице. Он не улыбнулся, не отвёл головы, не сделал ни малейшего жеста навстречу; лишь выражение стало чуть внимательнее, будто короткая боль, которую она отказалась показать, подтвердила ему какую-то собственную мысль. В груди остро шевельнулось незнакомое ощущение, настолько неуместное среди крови, старых формул и чужой руки на её запястье, что Миорель почти рассердилась на себя за сам факт этой реакции.