Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 305 – Pauline Lents

Чтение постепенно сошло на нет. Паулин опустила книгу чуть ниже и присмотрелась к Эстер: хмурое выражение исчезло, дыхание стало глубже и ровнее, маленькое тело окончательно расслабилось у неё на руке. Решив, что дочь наконец провалилась в более крепкий сон, она осторожно свела страницы вместе и потянулась к низкому столику, однако едва книга начала покидать её руку, как лицо Эстер снова сморщилось. Тихое сопение сменилось недовольным всхлипом, а тот почти сразу разросся в плач. Рука остановилась на полпути. Тяжело выдохнув, Паулин вернула книгу обратно и раскрыла на прежнем месте.

— Ладно, — протянула она, снова устраивая книгу в руке и бросая на Эстер короткий укоризненный взгляд, в котором раздражения было куда меньше, чем покорности обстоятельствам. — Ещё немного. Только потом без возмущений.

Бумага вновь зашелестела под пальцами, голос оставался ровным и всё более рассеянным, а события старой повести тянулись с такой обстоятельностью, будто сам сэр Рейнар намеревался провести у стен замка остаток своей жизни. Паулин читала уже почти машинально, лишь изредка задерживаясь на очередном особенно многословном обороте, пока палец не остановился между страницами, а глаза не сузились от внезапно пришедшей куда более практичной мысли.

— Ого… а что это тут у нас? — протянула она с притворным любопытством и, не дав Эстер возможности возразить против столь вопиющего нарушения повествовательного порядка, сразу перелистнула книгу почти к самому концу.

Игла в руках Гертруды остановилась. Та медленно подняла голову и посмотрела поверх шитья с таким безмолвным осуждением, будто только что стала свидетельницей преступления против всех признанных способов воспитания младенцев.

— Что? — в голосе прозвучало почти невинное возмущение. — Она всё равно не понимает. Сейчас прочитаем конец и сделаем вид, что так и было.

Гертруда лишь махнула ладонью, оставляя этот педагогический произвол на её совести, и снова склонилась над шитьём. Получив безмолвное разрешение продолжать безобразие, Паулин довольно вернулась к открытой последней странице. Только теперь среди ровных печатных строк бросилась в глаза приписка у нижнего края: чернила были темнее, буквы уже и резче, явно оставленные другой рукой. Подобные пометки в старых книгах встречались достаточно часто, чтобы не заслужить особого внимания, поэтому палец бездумно лёг к началу приписки.

— …счастливый конец, должно быть, придуман из жалости, ибо неверная леди, привыкшая убегать от того, кому принадлежит, едва ли заслуживает дожить до последней страницы. Если однажды она всё же пожелает узнать, чем заканчивается её история, ей придётся наконец научиться… — голос оборвался посреди фразы.

Скука уходила с лица медленно, вытесняемая смыслом оставленных строк. Губы сжались, пальцы сильнее придавили край книги, а глаза застыли на знакомом почерке, пока в выражении не проступила холодная, уже вполне узнаваемая злость. Шорох иглы напротив тоже прекратился; Гертруда подняла голову, уловила перемену в лице Паулин и лишь затем перевела глаза на последнюю страницу. Услышанного оказалось достаточно, чтобы смысл чужой приписки сложился без всяких пояснений.

Край переплёта тихо хрустнул под пальцами, но больше ничто не выдало того, насколько быстро поднималась ярость. Паулин закрыла книгу и осторожно поднялась с дивана. Эстер легла на освободившееся место между подушками почти без движения; одеяло было подтянуто к самому подбородку, ладонь задержалась у маленького плеча, проверяя, не потревожен ли её сон. Только после этого она выпрямилась, всё ещё слишком спокойная для того, что уже читалось в её лице.