Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 275 – Pauline Lents

— Впрочем, ты сама несколько ускорила переход от микстур к инъекциям, — заметил он с почти деловой невозмутимостью.

Футляр раскрылся у него на колене с тихим щелчком. Изнутри появился уже приготовленный шприц; Готье подхватил его за стеклянный корпус, поднял перед собой и слегка надавил на поршень, пока на конце иглы не выступила тяжёлая капля. Затем свободная ладонь вновь потянулась к её шее.

Игла вошла в кожу, и почти сразу из горла Паулин вырвался сорванный, низкий хрип. Тело натянулось в болезненном спазме, словно введённая жидкость прошла по нему раскалённой нитью: дыхание оборвалось, спина выгнулась, а запрокинутая голова сильнее вжалась в пол. Веки дрогнули и приоткрылись; мутные зрачки медленно ушли вверх, почти скрываясь под ними, пока судорога удерживала её вытянутой и неподвижной. Лишь когда поршень почти дошёл до конца цилиндра, напряжение начало понемногу отпускать, возвращая дыхание коротким, сиплым толчком.

Напряжение оборвалось так же внезапно, как возникло. Ещё мгновение боль держала тело натянутым до судороги, а затем исчезла сразу, без привычного медленного отступления, будто кто-то одним движением выдернул её из нервов вместе с жаром, дрожью и тяжёлой пульсацией в голове. Паулин судорожно втянула воздух и застыла, не веря свободе этого вдоха. Комната, ещё недавно расплывавшаяся перед глазами мутными пятнами, резко собралась в чёткие линии; гул стих, сердце перестало колотиться где-то в горле, даже собственное тело вдруг стало непривычно лёгким и послушным. Облегчение оказалось болезненным своей полнотой. Она моргнула, уже совершенно осмысленно, и слишком быстро для человека, только что корчившегося на полу, подняла голову.

Игла покинула шею. Тот задержал шприц между пальцами, наблюдая за ней с откровенным удовлетворением, словно именно этой перемены и ждал.

— Тебе легче, милая? — поинтересовался он мягко, и нарочитая ласковость прозвучала куда язвительнее насмешки.

Облегчение не ограничилось исчезнувшей болью. Следом по телу разлилось другое ощущение, слишком мягкое, чтобы сразу насторожить: тёплая сытость, ленивое довольство, будто вместе со свободным дыханием вернулось нечто, чего прежде в ней не было. Напряжение окончательно ушло из мышц, пальцы расслабились на ковре, каждый вдох неожиданно стал приятен сам по себе. Сознание оставалось ясным, комната не теряла очертаний, однако под этой ясностью уже поселилось тихое, постыдно уютное чувство правильности происходящего.

Осознание испортило удовольствие прежде, чем Паулин успела его принять. Она нахмурилась, словно поймала собственное тело на предательстве. Слабое тепло всё ещё держалось внутри, упрямо связывая недавнюю муку с прикосновением иглы и наступившим после неё покоем, и от этой связи становилось только противнее. Готье наблюдал за переменой слишком внимательно и слишком довольно для человека, который всего лишь снял симптомы.

Прежняя ненависть сразу вернулась во взгляд, привычная, ясная, спасительно своя; она проследила за Готье исподлобья, будто удовольствие, оставшееся после укола, было ещё одним его прикосновением, которое хотелось содрать с кожи.

— Почему эта дрянь убирает всё настолько быстро? — голос всё ещё оставался хриплым, но в нём уже проступала прежняя жёсткость. — И что ты за хрень привязал к облегчению? Откуда это мерзкое удовольствие?