Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 272 – Pauline Lents

Переставив белую королеву на две клетки назад, Симба придвинула к ней тёмно-зелёную фигуру, увенчанную тонкой иглой и отливавшую на гранях ядовитым блеском. Чёрная фигура Лирхта стояла у дальнего края доски среди серых пешек. Девочка некоторое время разглядывала расстановку, затем недовольно постучала ногтем по белой короне.

— Какая всё-таки дружная семья, — произнесла она, придвигая тёмно-зелёную фигуру ещё ближе. — Белую королеву уже который раз объявили своей. Страшно представить, что вы сделаете друг с другом, если она однажды снова уйдёт с доски.

Задумчиво склонив голову, Симба без сожаления смахнула со стола серые пешки. Фигуры рассыпались у края доски и, не успев коснуться белизны там, где по логике должен быть пол, растворились в ровном свете.

— Мешаются, — произнесла она с лёгким раздражением, проводя ладонью по освободившимся клеткам, будто убирала крошки, не позволявшие как следует обдумать следующий ход.

Чёрная фигура поднялась между пальцами и встала рядом с белой королевой. Симба окинула получившуюся расстановку взглядом и недовольно поморщилась; ноготь тихо стукнул по чёрной короне, прежде чем фигура вернулась к дальнему краю доски.

— Нет, — решила она, чуть сильнее отодвигая её назад, словно наказывала за особенно неудачно выбранное отсутствие. — Сейчас ты далеко.

Тёмно-зелёная фигура приблизилась почти вплотную к белой. Ядовитый отблеск лёг на соседнюю клетку, коснувшись основания королевы. Тонкие пальцы несколько раз легко стукнули одной фигурой о другую, прислушиваясь к сухому щелчку.

— Тук-тук, — протянула она с кривой усмешкой, придерживая качнувшуюся королеву кончиком пальца. — Пока держится.

Некоторое время Симба молча разглядывала оставшиеся фигуры. Белая королева сохраняла своё место в центре доски, почти прижатая к ядовито-зелёной, тогда как чёрная застыла далеко у противоположного края. Ноготь ещё раз коснулся белой короны, но на этот раз без прежней насмешки. Лицо девочки помрачнело, и ладонь резко поддела край доски. Фигуры взметнулись в свет, столкнулись в воздухе с сухим дробным стуком и растворились, не успев упасть. Белизна оборвалась, и глаза раскрылись вместе с болью.

Паулин лежала на полу, согнувшись на боку под приступом, не позволявшим ни распрямиться, ни перевести дыхание. Колени были поджаты к груди, пальцы судорожно вцепились в ткань сорочки, будто только это не давало рассыпаться вместе с остатками сознания. Дрожь шла из самой глубины, мелкая и непрерывная, заставляя плечи вздрагивать, а зубы стискиваться до тупой ломоты в челюсти.

Зрение возвращалось нехотя. Пространство плыло мутными пятнами, края мебели двоились, свет расползался перед глазами молочной пеленой, не оставляя ни одной чёткой линии, за которую можно было бы удержаться. Несколько раз пришлось зажмуриться, однако после каждого движения век комната становилась лишь ещё более зыбкой, словно продолжала качаться вокруг неподвижного тела.

Попытка поднять голову отозвалась вспышкой боли, и она снова прижалась щекой к полу, втянув воздух сквозь стиснутые зубы. Холод поверхности почти не ощущался под жаром кожи; различимыми оставались только прерывистое дыхание, тяжесть под рёбрами и глухое понимание, что дрожь уже давно не была страхом. Сквозь зыбкую муть постепенно проступил край кровати, а рядом с ним — тумбочка с небольшим стеклянным флаконом, поставленным почти у самого края.