Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 224 – Pauline Lents

Смешок Лирхта прозвучал коротко, почти лениво. Взгляд скользнул по ней без злости, но и без малейшего намерения учитывать сказанное.

— Благодарю за заботу, великая подружка, — произнёс он. — Поддержать ты уже успела. Теперь пора и честь знать.

Взгляд Шион сразу ушёл к кровати. Несколько мгновений она смотрела на Паулин так, словно всё ещё ждала от неё хотя бы одного слова, движения, знака, крика, угрозы, чего угодно, что сделало бы происходящее не только её спором с хозяином дома.

— Ты так и будешь молчать? — спросила она.

С кровати ответили не сразу. Паулин медленно подняла обе ладони, разведя их в стороны с таким выражением лица, будто сама только что оказалась случайной свидетельницей чужой семейной сцены и совершенно не понимала, почему от неё ждут участия. Ни возмущения, ни просьбы, ни попытки удержать. Только издевательская непричастность, почти вежливая в своей наглости.

Цокнув языком, Шион отвернулась первой. Этого оказалось достаточно: взгляд Лирхта на миг смягчился, почти довольный, будто всё вышло ровно так, как он ожидал. Возражений больше не последовало, и он вышел, не повторяя распоряжения. Дверь закрылась негромко, почти аккуратно.

Некоторое время Паулин смотрела на закрытую створку, затем медленно опустилась обратно на подушки и вытянулась на кровати, будто всё произошедшее успело ей наскучить. Движение вышло слишком спокойным, чтобы быть настоящим покоем; боль всё ещё держалась в теле, но лицо оставалось ровным. Взгляд скользнул к колыбели, убедился, что девочка дышит, и только после этого остановился на Гертруде.

— Нет, — сразу сказала та.

Бровь чуть приподнялась. Этого оказалось достаточно: Гертруда выдержала взгляд недолго, склянка с лекарством всё ещё оставалась у неё в руках, и потому она сперва посмотрела на тёмную жидкость в стекле, потом на дверь, потом коротко махнула свободной ладонью, словно отгоняла собственную осторожность.

— Ладно, — пробормотала она, ставя склянку на стол. — Только лекарство всё равно придётся выпить, когда я вернусь.

Несколько мгновений Шион оставалась на месте, затем всё-таки подошла к колыбели. Злость ещё держалась в плечах, в резкости шага, в слишком прямой спине, но к ребёнку она наклонилась уже иначе: осторожно, почти торжественно, будто вся эта мерзкая взрослая сцена не имела права коснуться маленького лица под светлым одеялом. Девочку она подняла ненадолго, придерживая голову с неожиданной бережностью, прижала к себе и поцеловала в лоб.

— Всё, бусинка, пора прощаться, — нежно сказала она, и взгляд всё равно метнулся к кровати. — Твой папаша-козёл меня прогоняет, а мамочка, как видишь, не заступается.

Ребёнок едва заметно сморщился во сне, но не проснулся. Шион ещё мгновение смотрела на неё с таким видом, будто у этого крошечного существа в одеяле было больше совести, чем у всех остальных в комнате, потом осторожно положила девочку обратно и поправила край ткани у подбородка.

— Очень трогательно, — заметила Паулин.

Раздражённый взгляд поднялся к ней сразу, но ответа не последовало. Ребёнок зашевелился в колыбели, слабо сморщил лицо, и этот маленький недовольный жест оказался убедительнее любого спора. С кровати протянулась рука, уже без прежней ленивой непричастности; у колыбели задержались на одно мгновение дольше, чем требовалось, затем девочка перешла к матери, а Шион отвернулась к двери, поправляя плащ. Комната на время наполнилась иными звуками: тихим шорохом ткани, осторожным движением, устраивающим ребёнка у груди, коротким звоном застёжки, когда вещи подхватили слишком резко. Злость всё ещё оставалась рядом, но теперь собиралась не в слова, а в дорогу.