Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 222 – Pauline Lents

Один из уже спешившихся стражников наклонился к кинжалу, но его остановили коротким движением.

— Железку оставь, — прозвучало с отвращением. — Раз уж так держался за неё, пусть лежит при нём.

Стражники подняли тело под плечи и за сапоги. Голова запрокинулась, повязка сползла ниже подбородка, открывая чужое, уже ненужное лицо; один из них поморщился, но ничего не сказал. Труп поволокли к деревьям, туда, где снег лежал глубже, а ветви смыкались над узким просветом.

Кинжал бросили рядом с рукой, не вкладывая в пальцы и не поправляя. Он ударился о наст, повернулся тёмной кромкой вверх и остался у запястья; стражник, едва коснувшись рукояти, вытер перчатку о снег и отступил. Когда они вернулись, всадник уже стоял у коня и больше не смотрел в сторону деревьев.

2

Снег не растаял. Несколько следующих дней он лежал на дворах, крышах и каменных выступах, тусклый, слежавшийся, уже не праздничный, а хозяйственный: его сметали с крыльца, сбивали с сапог, заносили в дом на подолах и плащах, ругали у дверей, будто именно он был виноват в том, что после родов всё оказалось не на своём месте. Следы у ворот обновлялись с утра до вечера, одни накладывались на другие, исчезали, снова проступали, и потому казалось, что дом не столько возвращается к порядку, сколько учится прятать в порядке недавнюю панику.

Покои Паулин больше не запирали. Вернее, засов не ложился на место с прежним сухим стуком, караул у двери отступил на несколько шагов, и вся перемена выглядела почти милостью, если забыть, сколько месяцев её заточение называлось необходимостью. Воздух всё ещё пах лекарствами, молоком, чистым полотном и тем металлическим привкусом крови, который не уходил сразу, как ни меняли простыни и ни открывали окна.

Гертруда разбудила Паулин ближе к полудню. Осторожно, не сразу касаясь плеча: сперва поставила поднос на стол, поправила чашу с тёплой водой, разложила на салфетке склянку с лекарством и только потом наклонилась к кровати, будто все эти мелкие приготовления могли отсрочить необходимость произнести её имя.

— Госпожа, — позвала она тихо, и пальцы всё же легли поверх одеяла, у самого края, не на тело. — Нужно проснуться. Лекарство остынет.

Глаза открылись не сразу. Сон держал её тяжело; во рту стоял привкус железа, низ живота ныл глухо и ровно. Паулин несколько мгновений смотрела в потолок, различая серый свет, край балдахина и осторожное движение Гертруды у стола.

Шион стояла у окна, но на двор почти не смотрела. Край шторы был зажат в пальцах так крепко, что ткань пошла тёмными складками; плечи держались ровно, но в этой ровности было больше напряжения, чем покоя. Тело уже знало то, что Паулин ещё только должна была увидеть, и ждало не слов Гертруды, а первого взгляда в сторону колыбели. На звук пробуждения голова чуть повернулась, и этого хватило: ни шага к кровати, ни обычного вопроса, ни попытки занять руки чем-нибудь ненужным.

Паулин приподнялась на локте. Движение вышло медленным и злым: пальцы вцепились в простыню от тянущей боли, но она всё равно села, не позволяя Гертруде подойти ближе. Склянка с лекарством оказалась перед ней почти сразу, протянутая обеими руками, как вещь, способная исправить хотя бы часть утра. Короткий взмах ладони остановил её на полпути; жест вышел слабее, чем хотелось, но достаточно ясно, чтобы Гертруда замерла. Стекло дрогнуло у неё в пальцах, горький настой поднялся к горлышку и снова осел. Взгляд уже ушёл мимо подноса, чаши с водой и аккуратно разложенных полотенец — туда, где рядом с кроватью стояла колыбель. Одеяло внутри было откинуто слишком ровно, простыня сохранила неглубокую вмятину, будто тепло ещё держалось в ткани, но самой девочки там не было.