Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 221 – Pauline Lents

— Потому что её уже могли допросить, — произнёс он, приближаясь. — Девку взяли, посадили перед железом и вынули из неё всё, что она знала.

— Тогда этой встречи бы не было, — перебил наёмник, встретив его шаг без отступления. — Имя вынесли бы на Совет. За мной пришли бы люди Альвескардов, за вами — следом. Служанка знала приказ: если выход закрыт, живым ртом не оставаться. Дом молчит не потому, что простил. Ему нечего было услышать.

Тот, кто спешился, остановился. Несколько мгновений он смотрел на человека перед собой так, будто заново взвешивал не его слова, а стоимость дальнейшего молчания. Затем коротко кивнул, и напряжение вокруг будто сделало вид, что ослабло: один из стражников отвёл коня на полшага, другой убрал ладонь с рукояти.

— Допустим, — произнёс он уже тише, и рука скользнула под плащ так, словно искала кошель. — Работа была сделана не без пользы. Провал случился не по твоей вине.

Посланник остался на месте. После такого кивка не благодарили и не задавали вопросов; ждали только, чем завершится расчёт: платой, новым поручением или разрешением уйти.

Сначала ничего не происходило. Рука под плащом задержалась на миг дольше, чем нужно, и посланник успел принять эту задержку за обычную паузу перед расчётом.

— Прости, — сказал человек в меховом плаще, и пауза оборвалась: из-под ткани вышел не кошель, а клинок. — Я не могу позволить, чтобы ты оказался разговорчивее служанки.

Первый выпад пошёл снизу, коротко и почти без размаха, как удар человека, привыкшего не драться, а заканчивать. Наёмник успел уйти лишь наполовину: сталь распорола край плаща, скользнула по ткани, не найдя тела.

Рука метнулась в рукав и вернулась слишком близко к чужому лицу. Короткий кинжал, тёмный у самой кромки, мелькнул между мехом и поднятым воротником; лезвие прошло по щеке неглубоко, почти вскользь, оставив тонкую линию от скулы к краю закрытой ткани.

Всадник отшатнулся не сразу. Ладонь в перчатке коснулась щеки и вернулась влажной; от тонкого разреза к виску уже тянулись тёмные жилки, будто яд не уходил вглубь, а нарочно оставался под кожей видимым.

Второй выпад пошёл выше, под подбородок, туда, где короткое лезвие могло бы закончить дело быстрее стражи. Один из коней рванулся боком, справа выскользнула из ножен сталь, но между двумя людьми оставалось слишком мало места, чтобы чужая помощь успела первой.

Перчатка перехватила запястье у самого горла. Сухой хруст сломал движение; кинжал ушёл в сторону, полоснув воздух вместо плоти. Он попытался вывернуться, перенести рукоять в другую руку, ударить хотя бы вслепую, однако колено уже врезалось ему в живот, а следом тяжёлая рукоять опустилась на висок.

Какое-то время наёмник ещё держался на злости и страхе, цепляясь за последнюю возможность дотянуться до лица, где яд уже сделал своё. Потом сапог вдавил его кисть в снег, пальцы раскрылись, и короткий клинок выпал рядом, оставив на белом насте тёмную полосу.

Тот, кто стоял над ним, убивал уже без прежней холодной меры. Не из осторожности, не ради чистого расчёта, а с глухой яростью человека, которому расходная рука успела оставить знак. Когда тело перестало дёргаться, он ещё несколько мгновений не выпрямлялся, прижимая ладонь к рассечённой щеке.

— Уберите его с дороги, — произнёс он, не поворачиваясь к стражникам. — Глубже в лес. Не хоронить. Просто бросить так, чтобы зверь нашёл раньше человека.